— Бабушка приехала!

Катя и Андрей переглянулись, и супруга скромно вздохнув, потупилась, подтверждая бабушкину догадку. Теперь пол ребенка можно было узнать до рождения, так что, услышав о втором сыне, Андрей Николаевич расслабился и вернулся к своей карьере. Родился Данька, появилась в жизни супруги и всего семейства пани Леслава, налаженный быт и карьера приносили радость и хлопоты. Сложившаяся семья, привычные недели… Однажды Екатерина Сергеевна с удивлением получила уведомление о посылке:

— Странно, — удивленно пожала плечами женщина, — от кого это?

Сердце Андрея Николаевича глухо стукнуло, но он радостно улыбнулся, развеивая тревоги жены:

— Пустяки, какой-нибудь двоюродный дядя решил сушеными грибами поделиться.

С шутками-прибаутками они зашли в субботу утром на почту, забрали тяжелый деревянный ящик, понесли домой, а по дороге у Кати закружилась голова, и ее увезли в больницу. Посылку Андрей Николаевич открыл только через неделю. Там ожидаемо стояла банка ярко-красных соленых помидоров.

Когда родилась Леся, пани Леслава с новой силой накинулась на Екатерину Сергеевну, стараясь стать с нею ближе. Из некоторых разговоров под рюмку водки Андрей Николаевич уяснил, что его дочь щедро «собрала» подарки прабабушек, а пани считала, что девочку надо воспитывать как будущего «экстрасенса».

Жестко поговорив с гостьей, майор пообещал ей все кары мира, если его дочь узнает о своем «наследстве», и Леславе пришлось дать клятву о молчании. Впрочем, тогда у нее еще была надежда вернуть Тадеуша без помощи сильной ведьмы. Когда надежды пропали, хитрая полячка нашла другой выход — инициировать немалые силы девушки могли стресс, страх, или связь с подходящим мужчиной. Так что, пользуясь защитой «присматривающих» спецслужб, она безнаказанно таскала девочку на аттракционы, надеясь пробудить в ней ведьму. Когда сорвалось жертвоприношение в походе, пани задумала отыскать идеального мужчину для своей крестницы: инициация ведьмы — дело хлопотное, сил требует и умений. Кто же мог предполагать, что «идеальных мужчин» окажется больше одного, да и найти их можно только в другом мире?

Геле

Несмотря на усталость, на этот раз сознания я не теряла. Низкая купальня выглядела пещерой, полной пара. Мужчины совершенно не стеснялись меня — они считали меня женой, но одобрительно воспринимали мое стеснение и всячески его поддерживали. Дэлэг даже бормотнул что-то типа: «добродетельная жена хранит честь всего дома», когда я закуталась в простыню, прячась от его жгучего взгляда.

Не смотрел на меня только Гампил. Будучи почти здоровой, я сполна оценила его врачебное искусство. Точные движения и неподвижное лицо зеленоглазика превращали лечение в ритуал. Не удержавшись, я будто случайно коснулась его плеча. Он вздрогнул, бросил на меня неясный взгляд и отошел в сторону, поручив процедуры Балсану.

После мытья и намазывания вполне приятно пахнущей желтой пастой мне следовало подсохнуть. Мужчины использовали это время для собственного купания и подготовки следующих манипуляций. Я присела у порога и залюбовалась ими: широкие плечи Балсана, длинный гибкий торс Дэлэга, узкая спина Гампила…Полумрак прятал оставленные жизнью отметины, и мужчины казались ожившими статуями — обнаженными и прекрасными.

Неожиданно я поймала себя на том, что любуюсь ими. Представляю, как коснусь руками горячей кожи, пропущу сквозь пальцы длинные светлые пряди, или яркие каштановые кудри…

Вздрогнув, я очнулась от наваждения и поспешно перевела взгляд на стену. Движение в парилке сразу сбилось. Стоило мне вернуть взор обратно, как Балсан присел, давая мне полюбоваться красивым рельефом мышц, Дэлэг гибко потянулся, а Гампил тряхнул длинными светлыми волосами, рассеивая мелкие брызги. Так они красуются передо мной? От осознания этого факта краска прилила к моим щекам. Я поспешно вскочила:

— Пора смывать? — глядя в пол, поинтересовалась у Гампила.

Он, не меняя выражения лица, коснулся моей вымазанной непонятной массой щеки и кивнул:

— Пора!

Балсан и Дэлэг тотчас принялись окатывать меня водой из низкой широкой бадьи. Причем один поливал, а второй растирал пасту руками, потом менялись. Гампил же успел плеснуть на раскаленные камни полный ковш кипятка, и тут меня опять повело в сторону…

Леслава

Пани Леслава не смирилась с заключением. Однажды рано утром, когда вся охрана спала, она буквально на цыпочках выбралась из номера через соседский балкон, прихватив с собой только небольшой кожаный рюкзачок с документами и деньгами.

Во дворе гостиницы уже светало. Ряды припаркованных машин, пустая детская площадка… Миновав аккуратно постриженные кусты, дышащие утренней прохладой, пани осторожно выглянула из-за угла и, крадучись, перебежала дорогу. Нырнула в проходной двор, быстро пересекла его, стараясь сливаться с кустами и редкими раскидистыми кленами.

Выскочив на пустую дорогу, пани Леслава призадумалась: вокзал или аэропорт? Самолет гораздо быстрее, да и снять ее оттуда сложнее. Решившись, женщина подняла руку, в надежде поймать раннее такси.

Все удалось — неприметная серебристая «Мазда» привезла пани в аэропорт. Покупка билета на ближайший рейс, чашка дурного кофе за стойкой, регистрация…

Очутившись в зале накопителя, пани откинулась на спинку сидения и прикрыла глаза. Последняя неделя прошла очень тяжело. Катиш просто перестала замечать бывшую лучшую подругу. Когда охрана привозила пани Леславу в дом для уточнения деталей обряда, Екатерина Сергеевна готовила еду, ставила перед Леславой тарелку, совершенно равнодушно варила великолепный кофе и уходила в больницу, к дочери. Анджей и вовсе метал на пани презрительные взгляды и выпытывал все новые малозначительные подробности совершенного подругой жены действа.

Но вот теперь — все! Через три часа она будет далеко отсюда. Поселится в хорошем отеле, переберет записи, свяжется с учителем и попробует вернуть не только Тадеуша, но и Лесю. Пусть Анджей понервничает, пусть приползет к ней с благодарностями, когда Леся очнется! В конце концов, он единственный мужчина, который остался равнодушным к ее чарам, а это непорядок!

Леслава чуть нахмурила прелестные изогнутые брови, представляя, как Андрей Николаевич встает на колени с букетом в руках, умоляя о прощении. Но тут ногу пани неосторожно задели, а затем извинились приятным мужским голосом. Полячка тотчас открыла глаза и залюбовалась молодым голубоглазым мужчиной в роскошном европейском костюме в стиле «милитари»: светлая камуфляжная рубашка, бандана на шее, опрятные брюки из плотной ткани цвета «хаки» и дорогая куртка со множеством карманов.

— Прошу прощения, сударыня, — мужчина очаровательно улыбнулся, и пани невольно выпрямилась, стрельнув глазами.

— Вы неосторожны, пан, — Леслава кокетливо надула губки, думая, что приятный мальчик скрасит ее путешествие не хуже бутылки водки.

А напиться ей хотелось. Не зря она много лет моталась по миру, не зря изучала и собирала все, до чего дотягивались ее цепкие ручки — пани знала, что прерванный обряд может ударить того, кто его вершил, а потому заранее запаслась отражающим зло амулетом. Вот и отразила «откат» в Лесю.

Уцелела ли душа девушки, пани не знала. Если нет, то тело скоро умрет, лишенное душевной силы. Или в него вселится другая душа, способная проходить сквозь преграды тела. В обоих случаях родители потеряют свою дочь и не простят этого Леславе. А вот если душа где-то рядом, ее еще можно вернуть, нужно только хорошенько позвать. Но пани не желала призывать обратно только Лесю — раз девчонке не повезло, пусть отработает свое возвращение и отыщет в мире душ Тадеуша!

Пока все эти мысли крутились в голове пани Леславы, ее новый знакомый, представившись Болеславом, сообщил, что тоже летит на Алтай. Вот странность, хихикнула про себя пани, оглядывая нескольких человек, уже прошедших регистрацию и нетерпеливо поглядывающих на выход к летному полю.

Молодой человек вел себя на удивление тактично — с разговорами не лез, ничего не предлагал, устроился в кресле неподалеку, глотнул воды из крохотной бутылочки и словно задремал. Пани поизучала его некоторое время и решила, что он ей подойдет по всем параметрам — силен, вынослив и терпелив. Осталось запудрить Болеславу мозги, утянуть с собой в поход к пещере учителя, а там, возможно, у Тадеуша появиться новое крепкое тело с потрясающими голубыми глазами.

Приняв решение, полячка дождалась объявления по громкой связи, бросила на молодого человека взгляд, молящий о помощи и, принялась демонстративно поднимать практически пустой рюкзак. Болеслав, перед тем легко вскинувший на ленту конвейера туристического монстра практически в свой рост, очаровательно улыбнулся в ответ и, легко подняв рюкзачок пани Леславы, помог ей продеть руки в лямки.

Естественно, тут же завязался разговор, дама щебетала, кавалер скупо отвечал, но в итоге пани, договорившись со стюардессой, очутилась в кресле рядом с молодым человеком. Болеслав удивленно и обрадовано приветствовал даму, предложил помочь убрать сумку в отделение для ручной клади.

Когда самолет взлетел, они уже болтали, как старые приятели. Пани Леслава, стараясь быть осторожной и не давать собеседнику информации о себе, прикидывалась легкомысленной дамой-туристкой, желающей посмотреть туристические красоты Алтая. Мужчина в ответ многословно восхищался красотой своей собеседницы и о себе рассказывал охотно, только очень обобщенно.

Весь перелет пани Леслава оттачивала на Болеславе технику флирта, и в итоге убедила его, что дама нуждается в постоянном сопровождении. Потом они заселились в гостиницу — в соседние номера, сходили поужинать в ресторан и договорились утром поехать на базу, от которой начинались самые интересные маршруты.

Поутру пани уверилась, что роскошный красавец из соседнего номера ей не приснился, и сообщила ему, что уже наняла лошадей и проводника для путешествия «в одно очень интересное место». Уточнив, сколько можно взять с собой груза, Болеслав испросил час времени на сборы и визит в магазин для туристов. Довольная пани сказала, что едут только они вдвоем:

— А потому вы, Болеслав, можете взять в дорогу все, что пожелаете, в любом количестве.

Подкрепив свои слова многообещающей улыбкой, женщина указала на свой весьма объемный тюк.

Поцеловав даме ручку, Болеслав отправился в магазин, а пани принялась тщательно заметать следы: проговорилась у стойки милейшей девушки-администратора, что едет на «женский» курорт в надежде забеременеть. Потом попросила бравого швейцара подобрать маршрут к соленому озеру, известному лечением кожных заболеваний. Поболтала с пьющими травяной чай дамами в фитобаре, поведав им о тяжкой доле нелюбимой супруги, заявила, что поедет к знаменитой шаманке на горное айлау²¹, дабы изменить судьбу. В общем, рассыпала вокруг горсти бисера, надеясь, что в них потеряется жемчуг.

Болеслав явился через час. Незаметно выбравшись через боковой вход, они отдали груз проводникам, которые споро погрузили его на запасных лошадей. Леслава очень надеялась, что ее спутник не обратит внимания на то, с каким почтением обращаются к ней узкоглазые смуглые проводники.

Гампил

Учеба в «Крепости мудрецов» стала для меня откровением и разочарованием. Войдя туда восторженным мальчиком со слабым Даром, спустя десять лет я был выброшен за ворота, и наказан самым страшным, чем только можно наказать мага — запиранием силы!

До сих пор дымный чад факелов, сильный запах дурманящих трав и ритмичный звон магических бубенчиков вызывают у меня дрожь. Я не сумел удержать ту великую силу, которую мне дали боги. Я оскорбил Прекраснокосую, посмеявшись над женщиной, и по приказу богини был жестоко наказан теми, кто учил меня эти годы.

Не знаю, сколько я полз, обдирая руки и колени о камни. Дурман, окутавший сознание, лишил меня всех чувств, но благодаря ему я не ощущал боли. Сбитые локти и колени кровоточили, одежда превратилась в лохмотья, но мне было все равно — я полз от стен крепости, пока не потерял сознание.

Монахи черной Каш подобрали меня, умирающего, на тропе, и принесли к порогу домика на горном пастбище. Уже там Балсан сделал все, чтобы сохранить во мне искру жизни. Опытный воин, он умел заговаривать раны, варить укрепляющий бульон и накладывать повязки. Я не видел в этом смысла — сопротивлялся его заботе, срывал тряпочные бинты и самодельные пластыри, пока брат не врезал мне, заставив смотреть в его бешеные голубые глаза:

— Мне плевать, что они сотворили с тобой в крепости! — заявил он, не давая мне отвернуться, — Я пообещал матери, что ты вернешься домой и обнимешь ее!

После этого брат, игнорируя мои вопли и стоны, связал меня остатками моей же одежды, забросил на спину пони, укутал в свой плащ и привез матери.

Она встретила меня, обняла и впервые за последнее время я смог расплакаться на ее груди. Потом я метался в жару несколько недель, а мать прикладывала к ранам шершавые целебные листья и влажную глину, снимая воспаление.

Когда лихорадка утихла, еще седмицу я просто лежал, отвернувшись к стене. Ни уговоры отцов, ни слезы матери не могли вывести меня из глубочайшего равнодушия. Это удалось Балсану, сообщившему семье о грядущей свадьбе. Брат заставил меня встать и привести себя в порядок. Тогда и выяснилось, что за время болезни я потерял половину веса, «запирающая» татуировка покрылась шрамами, а лицо превратилось в неподвижную маску. Но хуже всего были врезавшиеся в память слова наставника:

— Когда ты поймешь, почему мы так поступили, ты исправишь содеянное и вернешься, Гампил.

Моя гордость торчала во мне острой занозой — я поклялся, что не вернусь в крепость мудрецов, даже если буду подыхать под ее стенами. Во мне не осталось ничего, кроме боли. Я ел, если из живота доносилось бурчание, пил, если язык прилипал к гортани, укрывался одеялом, когда ложился спать, но не ощущал холода. Все чувства умерли.

Невеста. Девочка, отданная нам по предсказанию астролога. Я не стремился видеть ее, общаться с ней. Стискивал зубы и старался пережить все церемонии не свалившись, не опозорив род.

Иногда мне хотелось плакать, но слез не было. Боль жгла меня изнутри до тех пор, пока я не увидел подобную боль. Когда Геле отказалась пить усмиряющие дух травы, ее скрутило так, что она не могла крикнуть. Ни храбрый воин Балсан, ни талантливый музыкант Дэлэг, ни диковатый пастух Ёши не могли помочь. Только я. И я смог отринуть страшные воспоминания о запахе крови, о чаде факелов. Отыскал нужные травы, растопил парилку, своими руками растирал скрюченные судорогой пальцы, согревал покрытое липким ледяным потом тело и… жил!

Делая то, чему учился десять лет, я вновь стал уверенным в себе человеком. Небо и земля соединились, вернулись на свои места. Суровый Балсан легко ворочал невысокое мягкое тело, Дэлэг пел мантры, призывая богов увидеть страдания Геле и смягчить их, а я лечил! Снова!

Когда навстречу моим рукам из тела Геле потянулась тонкая золотая нить, я не поверил своим глазам: наша супруга заклинающая? Используя дарованные ей силы, я поддерживал ее сердце, ее легкие, очищал замученную дурманом печень и делал это так же легко, как прежде! Правда, силы были не мои, но это не мешало мне.

Когда боль из тела Геле ушла и мы вышли под звезды, я впервые за последний год искренне взмолился Старику:

— Помоги, исцели ее! Она нужна моим братьям, нужна этому миру!

На миг среди блестящих светлячков других миров облака явили усмешку старика, а в моей голове прозвучал голос:

— Признайся, птенец, в первую очередь она нужна тебе!

Я вздрогнул — «птенцом» меня прозвал наставник, за вечно торчащие в стороны светлые волосы. Склонив голову, я повторил свое моление, признав, что близость сильной заклинающей дает мне возможность хоть изредка касаться тех сил, которыми я повелевал, сотрясая горы. Как пьяница тянется к пустой чарке, обоняя аромат медовухи, так я тянулся к Геле, вдыхая тепло ее силы. Старик еще раз усмехнулся и растаял.

Геле

От резкого жаркого пара закружилась голова. Пока Гампил, заунывно напевая на одной ноте, расставлял вокруг меня камни и плошки с маслом, я неожиданно воспарила и очутилась в реанимации. Мое тело на высокой кровати стало еще более прозрачным и при том одутловатым. Мама смотрела через стекло, как тетка с формами борца сумо ворочает безвольную меня, по ее щекам текли слезы, которые она забывала смахнуть.

Вдруг тело выгнулось, забилось в мощных руках санитарки. Тетка завопила, некрасиво открывая рот, мама отшатнулась от стекла, закрывая лицо руками, пока «сумоистка» тыкала локтем кнопку вызова, пытаясь уложить «меня» обратно на кровать.

Через несколько минут, после второго или третьего тычка кнопки, неторопливо появился усатый дядечка в голубой робе. Увидев борьбу, он тотчас включился в процесс — выдернул остатки проводов, плеснул в лицо «телу» воду из умывальной кружки, а потом удовлетворенно поаплодировал, когда «я» открыла глаза.

Тут уже в дверь потянулись другие люди в разноцветных робах и халатах. Мама буквально прилипла к стеклу, когда они начали колоть, щипать, и прослушивать «Лесю». Девушка внизу открыла глаза, оперлась на подушки и что-то отвечала медикам, беспрестанно крутя головой. Только это точно была не я — я продолжала мотаться под потолком, не чувствуя, что в маленькой парилке по моему лицу катятся крупные, как горох, слезы.

Пани Леслава

Первую остановку туристы сделали, отъехав от туристического центра на два часа пути. Леслава знала, что неподалеку есть «место силы» и, оставив проводников и Болеслава накрывать легкий полдник, удалилась якобы «по женским делам».

«Место силы» находилось чуть выше по склону небольшого холма. Осторожно выбирая путь среди скользкой травы и каменных осколков, пани Леслава добралась до деревянного навеса, стоящего на каменных столбиках. Алая крыша носила следы ветров и дождей, но медные колокольчики звонко брякали в окружении длинных разноцветных лоскутов.

Поклонившись, Леслава опустилась на колени так, чтобы ее взгляд упирался в пики гор, проходя через арки «места силы». Закрыв глаза, женщина сосредоточилась, открывая внутренние каналы, потом сформулировала свое желание и бросила вперед, сквозь лоскуты и колокольчики. В арке заколебался горячий воздух, пахнуло горячим паром, перед пани предстало убогое каменное строение, в котором трое мужчин что-то делали с Лесей. Точнее, с телом, в котором девчонка должна была очутиться. Леслава присмотрелась и сморщила нос: энергетический кокон вокруг ее крестницы был по-прежнему ровным и одноцветным, значит, инициации не было!

Щелкнув пальцами, пани прошипела не хуже разгневанной гюрзы:

— Хочешь вернуться в свое тело, стань ведьмой и отыщи Тадеуша!

Девушка, словно не веря своим глазам и ушам, приподнялась на грубом ложе:

— Леля? Почему вы здесь?

— Повторяю для идиоток, — пани уже не сдерживалась, — хочешь увидеть мамочку, найди Тадеуша и заставь его вернуться ко мне! Тело для него у меня есть!

Девушка побледнела, хлопая глазами, и Леслава «дожала»:

— Его легко узнать в любом облике — каждое воплощение он получает рану на левой ладони, шрам остается в виде звезды. И поторопись: та, чье тело ты заняла, недолго сможет быть между мирами.

Девушка попыталась что-то сказать, но «окно» схлопнулось. Леслава без сил повалилась на камни. Даже место силы не помогало увидеть другой мир без усилий, похоже, сегодня они никуда больше не поедут.

Свернувшись калачиком, авантюристка лежала на своей куртке около часа, не в силах подняться. Потом ее разыскали проводники, подгоняемые встревоженным Болеславом. Подняв женщину с земли, двое смуглых узкоглазых мужчин донесли ее до стоянки и устроили в спешно собранной палатке.

Закрывая усталые глаза, пани еще раз похвалила себя за предусмотрительность в выборе спутника. Она не видела, как Болеслав, отойдя «в кустики», вынул из потайного кармана спутниковый телефон. Быстро набрал несколько цифр, выслушал несколько слов, убрал конструкцию обратно и, насвистывая, вернулся в лагерь с букетиком загодя собранных цветов, которые он водрузил на стойку палатки пани Леславы.

Геле

После возвращения в парилку из реанимации я устроила истерику: кидалась плошками и пучками трав, кричала, кидалась на стены, в общем, выплеснула все, что накопилось и немножко сверху. Увидеть маму рядом и не коснуться ее — оказалось очень больно. Так больно, что я забыла о своей наготе, о чувствах мужчин, на которых кидалась бешеной кошкой, обо всем, что связывало меня с этим миром.

Однако братья Церин доказали мне и свою мужественность, и такт. Дав мне чуток побушевать, покричать и нарыдаться, они спеленали меня просторной мужской рубашкой, уложили на деревянный лежак, усыпанный травами, и принялись гладить. Тихо, бережно, словно я была младенцем или месячным котенком. Сначала я рвалась и кричала, а потом уловила ритм их движений и, постепенно поддавшись ему, затихла.

Голова, лицо, плечи, напряженная, почти сведенная судорогой шея. Ладони Балсана порхали, оставляя на моей коже и мокрой ткани горячий след. С другой стороны стоял Гампил. В его движениях не было эротизма, он гладил меня словно лекарь, но я ощущала его бережность и сочувствие. Дэлэгу достались ноги и красавчик оторвался — медленно и плавно ласкал каждый пальчик, разминал ступни, поднимаясь к щиколоткам.

Когда обнаженной кожи коснулся первый поцелуй, я даже не заметила, а через полминуты меня целовали все. Ладони, пальцы, колени, шея — все, что не прикрывала коротенькая сбившаяся рубашка, все подверглось настойчивой ласке, заставляющей забыть о проблемах и бедах.

Мне было так хорошо, как только может быть человеку, пережившему срыв. Так что, когда я увидела и услышала крестную, я не поверила своим глазам — искренне решила, что это галлюцинация. Однако сомнения мои быстро развеялись: «Тадеуш», мама говорила, что лёля не может забыть своего погибшего мужа, а теперь она требовала от меня стать ведьмой и найти его! Она окончательно сошла с ума? Еще эта угроза, что девушка, в теле которой я очутилась, «недолго сможет быть между мирами». Значит, у меня есть шанс вернуться? Но как? И причем тут «стань ведьмой»?

Я так глубоко задумалась, что не заметила, как меня вымыли, напоили дикой мятой с медом, укутали в покрывало и усадили у стены. Очнулась я только тогда, когда Гампил присел на корточки рядом со мной и, откинув назад свою потрясающую белесую челку, сказал:

— У тебя много сил, Геле, я взял, сколько сумел, чтобы быстрее исцелить тебя, а ты даже не заметила.

Я смогла только состроить удивленную мордашку — чувствовала я себя хорошо, даже слабость и противное дрожание в ногах ушли. А вот мужчины со мной намучались. Дэлэг почти хрипел, Балсан держался на упорстве, а отощавший Гампил даже сидеть мог, только опираясь на стену. Всеми позабытый Ёши вошел в остывшую парилку с кувшином кисленькой прохладной пахты и стопкой пиалок. Братья обрадовано загудели, а я привычно взъерошила его торчащие во все стороны волосы:

— Спасибо, Ёши!

Парнишка дернулся, но затем поднял на меня свои удивительные глаза:

— Долгих вам лет, госпожа!

Я поперхнулась пахтой:

— Ёши, я не госпожа, я Леся.

Парень отмолчался, глядя в пол, а Балсан опять нахмурился:

— Геле, теперь тебя зовут так.

— Балсан! — я не знала, что ответить, как рассказать, что я дитя чужого мира или эпохи, но, вспомнив свой срыв, решила не накалять обстановку, всем и так досталось. — Хорошо, можете звать меня «Геле», только не надо «госпожи».

Братья опять переглянулись, покивали, затем стали потихоньку собираться в дом. Меня опять несли на руках, но я уже не возражала. У дверей моей спальни никто не пытался войти следом, только Дэлэг, зевая, напомнил, что утром сам принесет для меня одежду, в которой положено встречать друзей. Я, так же зевая, кивнула и закрыла за собой дверь.

Андрей Николаевич

Отец Леси опустил трубку: его подчиненный прислал короткий доклад. Дело двигается. Телефон вновь завибрировал:

— Да, дорогая, — Андрей Николаевич невольно напрягся — с утра жена навещала Лесю в больнице: — Что? — мужчина моментально развернулся и направился к двери: — сейчас буду!

Схватив ключи от машины, он спустился вниз, сел за руль и через сорок минут входил в просторный холл городской больницы. Екатерина Сергеевна сидела в углу, возле стойки администратора и, сжавшись в комочек, мелкими глотками пила воду.

— Что случилось? — мужчина торопливо подошел к жене, заглядывая в заплаканные глаза: — Лесе стало хуже?

Вместо супруги ответила полненька, уютная девушка-администратор:

— Ваша дочь пришла в себя, доктор разрешил вам зайти к ней на пять минут.

Поняв, что от жены он ничего не добьется, Андрей Николаевич поднялся на лифте в отделение реанимации. Бодрая санитарка вручила ему «в предбаннике» белый халат, бахилы и попросила вымыть руки. Потом проводила в палату, где крупная седая женщина уговаривала Лесю съесть ложечку серой размазни с такой же серой больничной тарелки.

Сердце Андрея Николаевича дрогнуло. Он вошел, приблизился к высокой кровати и взглянул в лицо дочери. Абсолютно пустые, равнодушные глаза уставились на него. Ни искры узнавания, ни радости, неохотное любопытство и только. Между тем санитарка пыталась уговорить больную самостоятельно попить из кружки:

— Леся, я тебе кружку поднесу, а ты пей!

— Ннне! — девушка мотнула головой, отталкивая посуду, потом с видимым усилием промычала: — Геле!

— Что «не»? — удивилась неразборчивым звукам санитарка, поднимая покатившийся пластиковый поильник.

— Геле! — повторила девушка и потянулась руками в кашу.

Женщина быстро отодвинула тарелку и посмотрела на Андрея Николаевича:

— Не могу понять, что она говорит, и почему руками в кашу лезет.

— Все просто, — устало вздохнул мужчина потирая лоб, — ее зовут Геле, и эта девушка не моя дочь.

— Что? — санитарка захлопала ресницами, и, забывшись позволила девушке перехватить тарелку с кашей.

— Подскажите мне, где я могу найти главного врача?

— В кабинете… — удивлению доброй женщины не было предела.

Андрей Николаевич вышел из бокса, с полным пониманием, отчего рыдала его жена. Они не успели. В теле Леси живет другая душа.

Геле

Утром сонный Дэлэг явился ко мне на рассвете. Принес, как он выразился, «рабочую» одежду. С его руки свисали длинные узкие шаровары синего цвета и синяя же рубаха, скромно украшенная вышивкой по вороту. Еще к этому полагались длинные носки, узорный пояс, легкие кожаные шлепки и нижнее белье — простая полотняная рубашка.

Одевалась на сей раз я сама. Единственное неудобство — вместо пуговиц везде были шнурки, но я справилась. Волосы на автомате заплела в две косы — удобно, а Дэлэг, оценив мой внешний вид, добавил уже знакомый расшитый монетками и бусинками красный платок.

Вниз я спускалась, пошатываясь от недосыпа и ежеминутно закрывая глаза. Муж проводил меня в ту часть дома, где я еще не была. Там оказалась кухня! Дэлэг щедро повел рукой и сказал, что это все для меня. Пора показать свои умения и приготовить угощение для гостей. И да, дри²² пасется на лугу, соленья в погребе, а куры на заднем дворе.

Ой-ей! К этому я точно не готова! Хотя должна была сообразить, что в натуральном хозяйстве магазинов нет. Неужели мужья предлагают мне самой, эээ, резать кур и доить коров? Может, получится обойтись крупами и соленьями?

Оглядевшись на новой территории, я чуть не взвыла! Где худо-бедно знакомая по поездкам к бабушке русская печь? Или хотя бы дровяная плита? Несколько обугленных камней на земляном полу, да рядок глиняных горшков и медных котелков.

Я обошла все это богатство, как мину замедленного действия. Нет, готовить я умела, и даже кашу на костре могла сварить, но ни одного знакомого продукта поблизости я не увидела. Подкравшийся в своих мягких сапогах Ёши распахнул люк в полу, продемонстрировав мне вполне опрятную яму с непонятными бурыми лентами, кореньями и мешками.

— Что это?

— Мясо яка, сыр, масло, — парень тыкал пальцами в ленты, мешки и горшки.

— Ёши, а что у вас принято готовить для гостей?

— Момо²³, тукпу²⁴, шадпу²⁵… - парень перечислял, а я не узнавала ни одного блюда.

Я о таких даже не слышала никогда! Пришлось усаживаться на чью-то потертую шкуру и расспрашивать подробно — что из чего готовят и как оно должно выглядеть. Попутно Ёши показывал мне, где лежат необходимые для готовки ингредиенты, из чего я сделала вывод, что в доме он все же бывает. В итоге я решила не заморачиваться долгими и штучными вещами вроде момо, а сварить суп-лапшу и сделать сладкий хворост.

Ёши меня не бросил: притащил воды в большой котелок, принес откуда-то со двора свежайшие, еще теплые яйца, и сел чистить овощи, пока я месила крутое тесто. Заодно я узнала, что мука в этих краях крайне дорога, и чаще всего она ячменная, так как внизу, в долине, выращивают ячмень, а вот привычные мне злаки типа ржи и пшеницы плохо переносят здешний климат, так что «белая мука» тут редкость…

Вымешивая муку с водой, солью и яйцами, я замурлыкала себе под нос песенку. Ёши насторожился, и, когда я, стуча ножом, принялась нарезать тонкие полоски лапши, он робко спросил:

— Госпожа… — я сурово взглянула в разноцветные глаза и он тут же поправился: — Геле, а на каком языке вы пели?

Только тут до меня дошло! Я пела на русском!

— Это язык моей родины, Ёши, — ответила я, утирая слезу.

Парень явно удивился, пришлось сказать, что сама не понимаю, что пою.

Расплакаться при этом не дала вбитая бабулей привычка — тесто не терпит грусти и слез. Я снова запела, перемешивая полоски лапши с остатками муки и выкладывая ее просохнуть на решето. Ёши и сам справлялся с овощами и мясом, а я занялась хворостом.

Когда в котелке забулькало топленое масло, а на дощечке скопилось немало резных фигурок, я успокоилась, а через некоторое время даже наловчилась выхватывать золотистые кусочки жареного теста двумя палочками и тут же поливать медом с помощью большой деревянной ложки.

Часа через три все было готово. Суп тихо побулькивал, сдвинутый с жара на край очага, хворост золотился пышной горкой на огромном медном блюде. В отдельном горшке кипел чай с маслом, солью и перцем. Это было в активе. В пассиве — вымазанные сажей рукава, пара ожогов от масла, прожженный угольком край рубахи, парочка разбитых пиал и помятый котелок, свалившийся с верхней полки мне на голову.

Закончив с готовкой, мы с Ёши дружно раскладывали по мисками и пиалкам многочисленные соленые овощи, грибы, шарики и кубики сыра, маринованные побеги папоротников и черенки дикого чеснока. В общем, не смотря ни на что, готовились принимать гостей по высшему разряду.

Распределив всю эту красоту по широким металлическим подносам, я устало выпрямилась и пошла взглянуть на гостиную. Большая комната, в которой мы однажды трапезничали, оказалась абсолютно пустой — ни ковриков, ни подушек, только глиняное возвышение сиротливо темнело у дальней стены.

Я только руками развела:

— Ёши! А где всё? Как в этом сумрачном зале принимать гостей?

Парень открыл рот, чтобы ответить, но в это время на улице раздался крик, ругань и грохот чего-то тяжелого. Двустворчатые двери распахнулись, пропуская Балсана и Дэлэга, несущих тяжелый сундук.

— Геле, — Балсан опустил огромное резное сооружение на пол и, утерев пот, посмотрел на чумазую меня: — мы привезли твое приданое, пора украсить зал.

Я с одной стороны обрадовалась — комната пустой не останется, но все же повторила свой вопрос:

— А куда все делось?

— Отцы унесли в дом матери, — ответил Балсан, и, видя мое недоумение, пояснил: — родители оставили этот дом нам, а для мамы выстроили новый, чуть-чуть ближе к деревне.

— А, — в общем, все нормально, свекровь забрала своё, а мне, вероятно, предстоит самой украсить комнату рукодельными вещами. Вот только какими? — Балсан, а… — я не знала как правильно задать вопрос, — приданое мне помогала шить мать?

Мужчина помрачнел:

— Нет, Геле, мать не дала тебе приданого, только деньги.

Деньги? В моем мире это считалось более ценным подарком, чем стопки одеял и подушек, но здесь это очевидно было не так.

— А это что? — уточнила я глядя на сундук.

— Приданое, его для тебя приготовила няня, — сказал Балсан и указал на пухленькую черноволосую женщину осторожно входящую в дом.

Во мне ничего не шевельнулось. Я настороженно смотрела на незнакомку, а она так же недоверчиво — на меня. Потом словно во сне замедленно поклонилась, а я автоматически поклонилась в ответ.

— Кто вы, дитя? — спросила женщина, близоруко щурясь.

— Леся, — ответила я, игнорируя сведенные брови старшего то ли жениха, то ли мужа.

— А где моя Геле?

Женщина спрашивала степенно, без истерики, так что я ответила честно:

— В моем теле, но я не знаю, где именно.

— О ней там заботятся?

— Да, — я всхлипнула, вспомнив родных: — там мои мама и папа и братья, они ее не оставят.

— Вот и ладно, — женщина вздохнула и неожиданно обняла меня, прижимая мою голову к плечу, — а я о тебе позабочусь. Не погонишь?

Балсан попытался мне что-то объяснить знаками, но я не собиралась прогонять эту женщину. Просто сообразила, что ее выставили из дома, как ненужную более прислугу, а идти ей некуда, точнее — не к кому, раз собирала приданое девочке с «наказанной душой».

— Не погоню, няня, — я впервые назвала ее так, и это казалось правильным, — сначала поешь, или покажешь, чем можно украсить зал?

— Неужели ты еду приготовила? — удивилась няня, осматривая следующий сундук, который втаскивали мои свекры.

— Немножко, — призналась я.

— Ну, давай тогда красоту наведем, а поесть я еще успею!

Вдвоем мы начали открывать сундуки, доставая оттуда всевозможные пестрые одеяла, расшитые покрывала, подушки, наволочки, стопки знакомых мне узорных шарфиков и платков.

Мужчины принесли из кладовых мешки, набитые овечьей и козьей шерстью, а мы натягивали на них пестрые наволочки. Гампил, как самый немощный, раскатывал по возвышению ковры. Сначала толстый колючий войлок, свалянный из зимней шерсти яков, потом тонкие, яркие коврики, плетеные из шерсти коз, а напоследок поверх этой красоты Ёши раскладывал подушки и расставлял подносы с едой.

Стены тоже полагалось завесить по возможности большим количеством ткани или хотя бы шкур. Нянюшкиных запасов на весь зал точно не хватало. Балсан куда-то сходил, принес пару красиво выделанных шкур волка и одну — барса.

— Нееет, сынок, — нянюшка, восхищенно провела рукой по красноватому меху, — это лучше для брачного ложа прибереги, на стены и попроще чего можно!

Тогда встрепенулся Ёши — убежал во двор и вернулся с огромным тюком мягких, отлично выделанных козьих шкур. Балсан очень строго оглядел каждую, понюхал, помял, а потом восхищенно сказал:

— Ёши, неужели ты все сделал сам?

— Старший отец помогал, — парень смутился.

— Великолепно! Я никогда не видел, чтобы шкуры выделывали так хорошо!

Ёши просто расцвел от похвалы и вместе со старшим братом завесил самые неприглядные углы дома. Дэлэг, глядя, как я нахваливаю младшего и ерошу его волосы, тотчас убежал вглубь дома и принес всевозможные украшения из меди, светильники, связки бубенцов, какие-то непонятные мне чаши на ножках (потом оказалось — курильницы и жаровни). Все это под восхищенные похвалы няни расставили по углам, развесили на стенах и даже на потолок прицепили.

Из обсуждения я поняла, что вся эта роскошь заработана музыкантом во время путешествий с учителем.

— Ты все еще учишься? — без всякой задней мысли поинтересовалась я, подвешивая к потолку дивной работы лампу, изображающую стаю тонконогих птиц на берегу озера.

Дэлэг отрицательно покачал головой:

— Я уже закончил обучение, последние три года мы с учителем просто выступали вместе, когда певцов больше, лучше платят.

— Вот как, — полюбовавшись ажурным литьем и чеканкой очередной курильницы, я уточнила: — а теперь ты будешь выступать с учителем? Или сам возьмешь учеников?

В карих глазах Дэлэга вспыхнула какая-то сумасшедшая надежда:

— Геле, — хрипловато спросил он, — тебе нравятся эти вещи? — он обвел рукой то, что принес из глубины дома.

— Очень красиво, — кивнула я.

— Все это я заработал пением. Люди готовы платить за веселье, и платят они хорошо.

Я немного растерялась и пристально посмотрела парню в лицо:

— Дэлэг, в чем дело?

Он тряхнул головой, словно не веря, что я спрашиваю и ответил:

— Столько в нашей деревне не заработаешь, даже если учеников возьмешь, — парень потупился, поглаживая гладкий бочок курильницы, и наконец, признался: — жены не любят, когда мужья поют на праздниках. Мой учитель смог путешествовать только после смерти жены.

Пришлось уткнуться в рукав, чтобы не засмеяться:

— Дэлэг, если ты захочешь путешествовать или петь на праздниках, я точно не буду тебя останавливать, — заверила я кареглазого красавца.

Успокоившись, мужчина расцвел и многословно заверил, что братья справятся на пастбище и без него. Вот тут я не очень поверила, но лишать человека дела всей его жизни, на мой взгляд, было просто преступлением.

Наблюдая за нами, Балсан усиленно хмурил выразительные брови, потом окликнул брата и увел прибирать сундуки. Няня смотрела на них с легкой улыбкой, а лицо Гампила, несмотря на полную неподвижность, казалось, излучало недоумение. Я уже не первый раз замечала, что зеленоглазик смотрит на меня с легкой опаской, словно не верит своим глазам. Интересно, почему?

Вскоре зал приобрел нарядный вид, и я уже собиралась упасть на ближайшую подушку с просьбой до прихода гостей меня не трогать, как няня опять всполошилась:

— Геле моя, где же ты так руки пожгла?

А я и позабыла о брызгах топленого масла и угольках. Так что меня повели отмывать руки и лицо, лечить ожоги, переплетать растрепавшиеся косы и заново повязывать платок. Мужчины, очевидно, тоже где-то меняли одежду. Вообще дом, не выглядящий снаружи таким уж большим, постоянно поражал меня своей запутанностью и размерами изнутри.

Нянины сундуки обнаружились тут же на первом этаже в небольшой комнатке с парой узеньких окошек.

— Ай, Геле, какие твои мужья молодцы! — приговаривала добрая женщина, смазывая красные пятна мазью: — и комнату мне дали светлую, и с тебя глаз не сводят. Ты уж не обижай их, береги.

Тут нянюшка немножко погрустнела и я, воспользовавшись случаем, расспросила ее — почему на ее коротко постриженных волосах нет красного платка, как у других женщин.

— Так я не была замужем, Геле, — ответила няня, — мать меня сговорила, даже приданное уже собрали, а жених со скалы сорвался и погиб. Батрачил он, хотел мне на хороший подарок заработать.

— А другие не нравились? — мне даже больно стало от этой печальной истории.

— Не нравились, а в монастырь я не хотела, вот и жила с родителями, пока они живы были, а потом к тебе в няньки пошла.

Вот и вся жизнь женщины в нескольких словах, подумала я. Мы постояли молча, почти обнявшись, сочувствуя друг другу, а потом, закончив переодевание, вернулись в большой зал.

Там уже стоял у двери Балсан. Дэлэг в новеньком синем халате с черно-белой вышивкой осторожно настраивал инструмент, похожий на домбру. Вместе с нами, только с другой стороны, вошел Ёши. Его халат был сплошь покрыт угловатым красно-черным узором, няня одобрительно кивнула и ответила на мой вопрос:

— Этот узор называется «защита от сглаза», я слышала, что этот мальчик двоедушен, но такая одежда убережет и его, и того, кто будет с ним говорить.

Несмотря на яркий защитный узор и пестрые кисточки на краях рукавов и пояса, Ёши забился в угол и ухитрился слиться с ковриками.

Последним вошел Гампил. Блондин выглядел усталым, даже изможденным. Он замешкался в дверях, сбрасывая с ног просторный уличные башмаки, которые тут надевали на вязаные носки. Я на автопилоте подошла к нему и помогла избавиться от обуви, как привыкла дома помогать папе. Все внезапно замолчали, а Балсан проводил брата нехорошим взглядом.

Поняв, что сделала что-то не то, я вернулась к няне и шепотом спросила ее, в чем дело.

— Так ты, золотая пуговка, его в постель прежде старшего брата пригласила, вот все и напряглись.

— Как в постель? — я закашлялась от неожиданности.

— Обувь помогла снять, значит — намекнула. Те, кто давно женаты, просто обувь мужа у двери спальни ставят, так всем понятно становится, что женщина на ночь занята.

— Да я же ничего такого не хотела! — шепотом заявила я, лихорадочно соображая, что делать, не желая ссорить братьев.

— Ну, теперь если только старшего башмаки к дверям поставишь, успокоится, — пробормотала няня, делая вид, что поправляет на мне платок.

Я изо всех сил отрицательно замотала головой:

— Няня! Да не хочу я никого в свою спальню пускать! Я домой хочу!

Няня недовольно покачала головой и поправила свои короткие волосы, а я устыдилась — конечно, ей не понятно, как можно не хотеть спать с мужчиной, будучи за ним замужем.

— Так неужели ни один не понравился? — настойчиво выспрашивала она, — Даже этот сердцеед-красавчик? — няня ткнула пальцем в Дэлэга, — По нему многие девушки сохли.

— Ну что вы все меня в койку с ними толкаете? Я домой хочу, а не замуж! — раздраженно зашептала я, но закончить разговор мне не дали — у дверей зазвонили колокольчики, возвещая о прибытии гостей. Осуждающе фыркнув, няня быстренько вытолкала меня им навстречу, суфлируя во время положенных по обычаю приветствий.

Пани Леслава

Пани проснулась в своей палатке и порадовалась, что учитель прислал ей таких толковых проводников. Дорога до пещеры учителя дальняя и непростая, много сил требует, а Леслава вчера потратила их очень много. Зато Леся получила послание. Девочка она не глупая, к семье привязана, захочет вернуться — все сделает! Теперь пани остается терпеливо ждать и по дороге заглядывать в «места силы», чтобы проконтролировать поиски Тадеуша.

Кстати, полезно будет узнать, насколько иной там поток времени. В этой реальности прошло уже около трех недель, тело Леси собирались перевозить в частную клинику. Еще пара недель — и пройдут сорок дней, отпущенные душе на переход в другой мир. Пани раздражено прищелкнула пальцами и вышла из палатки.

Букет цветов и голубые очи Болеслава порадовали ее: не все так плохо, у нее уже есть замечательное тело для души Тадеуша.

— Доброе утро, светлая пани, — улыбнулся мужчина, вручая Леславе кружку горячего настоя из собранных проводниками трав.

Женщина благосклонно улыбнулась и приняла напиток, сделала несколько глотков и кокетливо поинтересовалась:

— Как я очутилась в палатке, пан?

— Я начал волноваться, вы слишком долго гуляли, Леслава, — серьезно ответил мужчина, отпивая из своей кружки, — пришлось отправить наших узкоглазых друзей по вашим следам.

Пани сделала несколько малозаметных жестов и получила от проводника короткий ответ. Убедившись, что все так и было, Леслава продолжила заигрывать с мужчиной:

— Неужели вы сами внесли меня в палатку, Болеслав? Вы такой сильный, — протянув фразу, способную усмирить любого мужчину, пани погладила пальчиком сухощавое, но крепкое плечо своего случайного спутника: — я просто восхищаюсь вами!

Сделав вид, что смутился, Болеслав трепетно поцеловал пани ручку, заверяя в своей безусловной преданности, а потом, глянув на давно поднявшееся солнце, предложил собирать лагерь. Пани поморщилась, но возражать не стала — время дорого!

Дальнейшее путешествие прошло скучно: жара, мухи, оводы, и прочая кусачая нечисть не давали путешественникам покоя. Репелленты помогали слабо. Только к вечеру, когда подул свежий ветер с ближайших гор, стало легче. Однако на следующий день зарядил неожиданный дождь. Когда Болеслав попытался утром выйти из палатки, ему за шиворот вылилось полведра дождевой воды, натекшей с полога.

Лагерь в один момент превратился в очень неуютное и мрачное место. Проводники недовольно взирали на серо-стальные струи, летящие с неба. Их меховые шапки напоминали мокрых бродячих кошек, а сами узкоглазые шапковладельцы беспрерывно бормотали себе под нос какие-то недобрые слова.

Пани Леславу всю ночь мучили сны с участием безжалостного Андрея Николаевича и еще более суровой Екатерины Сергеевны. Так что дождю она даже обрадовалась — именно вода способна смыть ее следы на всех планах, оборвать «эмоциональную привязь» к семье Леси.

Дождь лил больше суток. К следующему полудню прохладный ветерок вяло теребил отяжелевшие от влаги палатки, пологи и попоны. Пани с трудом выбралась из палатки Болеслава — накануне они решили «экономить тепло» и спать в общем спальнике, укрываясь всем, что нашлось сухого. К удивлению Леславы, мужчина вел себя очень сдержано — не пытался облапить, не предлагал прижаться теснее или снять побольше одежды. Просто лежал рядом, глядя на унылый потолок и, кажется, дремал с открытыми глазами.

Мрачные проводники столпились у коновязи, хмуро глядя в сторону гор.

— Что случилось? — поинтересовалась Леслава, догадываясь о масштабах катастрофы.

Оказалось, что длительный дождь размыл тропы, сделав их очень опасными, объезд займет время, которого у пани не было. Кроме того, часть сбруи отсырела, делая невозможным ее использование до просушки, а запас продуктов ограничен — проводники надеялись охотиться по дороге, но дождь разогнал всю дичь на много километров вокруг.

Болеслав, выбравшийся следом, выслушал слова расстроенной пани совершенно невозмутимо:

— Не тревожьтесь, пани, день-два — и тропы обсохнут, а пока можно ехать так, чтобы максимально сократить путь по тропе. Я не уточнил, куда именно вам нужно, однако у меня есть карта с привязкой к местности.

Леслава воспряла: подробная карта и Джи-Пи-Эс помогли разобраться с маршрутом. Ближайшее «место силы» было менее чем в сутках пути, а там и до пещеры учителя рукой подать, если только… Но устранение трудностей в пути пани благоразумно оставила мужчинам.

Андрей Николаевич

Девушка, очнувшаяся в теле Леси, никого не узнавала, вела себя как дикое животное и пугалась любого блестящего предмета. Врачи, осмотрев «пришедшую в себя», заявили, что имеет место быть органическое поражение мозга. Однако уверили родителей, что функции тела быстро восстанавливаются:

— Не теряйте надежды, — увещевал Андрея Николаевича невролог, — ваша дочь молодая, полная сил девушка. Проведем реабилитацию, поддержим функции, а там глядишь, и заговорит.

Проведя в палате дочери полдня, мужчина был совершенно не уверен, что радужные прогнозы врача сбудутся. Леся не пыталась общаться с людьми, пряталась в любом доступном углу, а особенно боялась мужчин. Только смуглая санитарка-казашка смогла убедить ее вымыться и сменить одежду после еды руками.

Екатерина Сергеевна еще питала робкую надежду, что дочь вспомнит хоть что-то, но Андрей Николаевич не верил в это:

— Катя, это не наша дочь, — решительно заявил он, выйдя в больничный двор и жадно затягиваясь сигаретой.

— Андрей! — уставшая и расстроенная Екатерина Сергеевна все же бросилась на защиту своего ребенка, — как ты можешь так говорить!

— Могу и очень просто, — отец Леси присел на скамейку в скудном больничном парке, и признался: — Ты ведь тоже это чувствуешь, просто боишься себе в этом признаться.

Мать Леси промолчала. Признавать правоту супруга женщина просто опасалась: а что, если эта Леся тоже уйдет?

— Не думай, что я фантазирую, — Андрей Николаевич докурил сигарету и достал из кармана портсигар: — Леславе не удалось сбежать просто так, я приставил к ней Болеслава.

— Болеслава? — слезы в глазах Екатерины Сергеевны просохли, она знала лишь нескольких подчиненных мужа, но Болеслав был буквально звездой маленькой конторы «для особых дел».

— Да, Болеслава. Парень красив, неглуп. Он передал кое-что по срочной связи, сказал, что Леслава говорила с кем-то невидимым, называя его «Лесей». — Андрей Николаевич встал со скамейки и прошелся, разминая затекшие мышцы: — Я подозревал, что виновата Леслава, но теперь я в этом уверен.

— А почему Болеслав? — Екатерина Сергеевна пришла в себя, и ее мозг заработал, сопоставляя факты.

Андрей Николаевич дернул углом рта и признался:

— Надеялся, что Леслава клюнет на него, хотя бы как на тело для Тадеуша, и все получилось.

— Так ты знаешь, где она сейчас? — в голосе Лесиной мамы послышалась угроза.

— В горах Алтая, — серьезно ответил Андрей Николаевич, — Болеслав доложил, что пани была рядом с одной из местных святынь, долго сидела неподвижно, потом заговорила, угрожая кому-то невозвращением. Угадай, что она требовала за помощь?

— Вернуть Тадеуша, — Екатерина Сергеевна уткнулась лицом в ладони, помолчала, справляясь со слезами: — Андрей, как мы можем помочь нашей девочке?

— Инструкции Болеславу я уже отправил, — вздохнул Андрей Николаевич, — сейф выгреб. У него сейчас всяких хитрых штучек больше, чем в Пентагоне. Вертолет и группа поддержки ждут его сигнала, чтобы мчаться на помощь. Больше я ничего не придумал, ты же знаешь, я далек от всего этого.

— Спасибо! — Екатерина Сергеевна прижалась к мужу, доверяясь родным объятиям и, вдруг вскочила: — Андрей! Бабушкин подарок!

— Что? — мужчина вскочил, не понимая, какая муха укусила всегда спокойную и выдержанную супругу.

Екатерина Сергеевна замерла, нетерпеливо постукивая носком туфли по неровному асфальту дорожки:

— Помнишь, когда родилась Леся, бабушка подарила нам зеркало старинное? Маленькое такое, почти игрушечное? Что она тогда сказала?

— Да откуда же я помню? — развел руками Андрей Николаевич.

— Она сказала, что зеркало пригодиться, когда мы ее потеряем! — едва договорив, мама Леси сорвалась с места, направляясь к стоянке автомобилей.

Андрей Николаевич, как всякий серьезный мужчина и офицер, делал вид, что не верит в «бабские бредни», но тем не менее прибавил шагу, догоняя жену. Сев в машину, они быстро вернулись домой, и Екатерина Сергеевна побежала в спальню, выворачивать ящики гардероба.

Через час, вывернув на пол содержимое всех имеющихся в комнате коробок, шкатулок, кошельков и косметичек, она нашла искомое. Маленькое зеркальце в ажурной серебристой оправе выглядело мутным, словно его амальгама уже разрушилась. Однако стоило Екатерине Сергеевне опуститься на пол и с надеждой уставиться в тусклые размытые пятна, как отражение внезапно обрело четкость, а потом качнулось, словно вопрошая: «чем тебя красавица порадовать? Что показать?».

— Лесю! Хочу увидеть Лесю! — зашептала женщина, сама не веря в удачу.

Изображение вновь качнулось, а потом в раме оправы проступили горы. Дома, из серого и белого камня, пыльная тропа с бредущим стадом и… черноволосая кареглазая девушка, знакомым жестом поправляющая волосы. Екатерина Сергеевна замерла, перестав дышать. Девушка что-то говорила толпе мужчин, входящих в помещение, кланялась, указывала на вороха разноцветных подушек, предлагала еду. Картинка была почти идиллической, но, уединившись в темном углу, девушка закатила глаза к потолку и ее губы прошептали знакомое:

— Мама!

Смуглая коротко стриженая старушка ласково погладила девушку по руке и потянула к людям, изображение затуманилось и пропало.

Геле

Гостей полагалось не просто встретить, а с поклонами проводить к возвышению. Как неустанно шептала мне на ухо няня, жена должна показать свое отношение к супругам, через особенный почет для их друзей. Мужчин пришло немного: два смуглых, очень крепких усача в плотных кожаных куртках и высоких сапогах. Если я правильно поняла, это бывшие сослуживцы Балсана.

Следом вошли два красивых парня с объемными свертками на спинах, оба одеты в рубахи с широкими рукавами, подобранными завязками — похоже, делают что-то руками? К ним с улыбкой подошел Дэлэг.

Один высокий седой старик, весь обвешанный фигурками многоруких обезьян, коней, всадников и изображениями солнца. Ему все поклонились особенно низко, но к подушкам провожали я и Балсан.

У Ёши друзей не было совсем, это я понимала, диковатый подросток всю жизнь просидевший среди коз, но Гампил? Почему он даже не смотрит на дверь? Не верю, что такой образованный мужчина учился дома! Неужели он никого не ждет?

Когда няня уже собиралась затворять дверь, в нее протиснулся запыхавшийся парень в странном одеянии, похожем на мантию. Он быстро поклонился няне, мне, а потом бочком протиснулся к помертвевшему Гампилу:

— Учитель посылает тебе поздравление с женитьбой! — сказал опоздавший гость неожиданно громко и вручил моему «мужу» белый шарфик с вышитыми золотом краями.

Ответно поклонившись, Гампил небрежно сунул дар под подушку и кивнул гостю на стол:

— Угостись, путник, прибывший издалека.

Гость не стал мешкать, тут же усевшись к самому большому подносу с закусками. Остальные друзья мужей, не мешкая, подтянулись ближе. Ёши внес кувшины с медовухой, няня — стопку совсем мелких пиал, и все принялись есть и пить, нахваливая хозяйку.

На этот раз с рук меня никто не кормил, так что я спокойно изучала гостей, прихлебывая супчик.

Поначалу все молча переглядывались, потом стали осторожно просить передать плошку с мочеными ягодами или остренькими маринованными овощами. Постепенно завязывался общий разговор из поздравлений, похвал и дружеских шуток на тему брака и семьи. Одновременно друзья мужей вынимали из карманов ореховую скорлупу, сухие косточки, обрывки бумаги и лоскуты. Пока я таращилась на это, няня толкнула меня в бок:

— Не сиди, пуговка, неси веник и корзинку, убирай!

Я не стала спорить, видела по лукавым усмешкам гостей, что этого от меня и ждут. Выбежала в кухню, схватила первую попавшуюся миску, метелку из птичьих перьев с красиво переплетенной цветными нитками ручкой и вернулась в зал. Собрала всю шелуху в миску, вернулась в кухню, вытряхнула в очаг. Вернулась к гостям, а там новая гора шелухи!

Раз пять бегать пришлось! Под конец я ужасно рассердилась на длинноусого воина, рассыпавшего мелкие косточки наподобие вишневых, и наступила ему на ногу! Мужчина низко и гортанно рассмеялся, что-то шепнув увешанному амулетами старику. Тот в ответ тоже улыбнулся и усадил меня подле себя, небрежно отбросив метелку в сторону:

— Посиди со стариком, Даши²⁶, - ласково обратился он ко мне, вручая завитушку хвороста, — сейчас мальчики нам споют.

«Мальчики», которым было уже лет по двадцать, тотчас развернули принесенные чехлы, доставая инструменты. Дорогие даже на вид, они были бережно укутаны в шелк и мягкую шерсть. Дэлэг перебирал струны чего-то похожего на домбру с длинным грифом, второй парень разложил перед собой флейту, несколько дудочек и сопелок. А третий приготовил барабаны, бубны, связки бубенцов и колокольчиков.

Все — и гости, и хозяева поставили чашки, а старик еще и убрал за уши несколько тонких косиц, унизанных фигурками.

Сначала зазвучали барабаны — ровный глухой ритм настраивал на движение. Пол вибрировал, отзываясь, и мне казалось, что ритм стучится в мое сердце.

Потом в гудение барабанов влилась нежная трель флейты. Словно птица запела. Пальцы на ногах отчего-то поджались, и я невольно закусила губу, опасаясь выдать себя лишним движением. Над ухом раздался тихий вздох:

— Геле…

Оказалось, что Балсан осторожно подкатился ко мне сзади и не сводит глаз с полоски кожи, открывающейся в вырезе рубашки, а мне казалось, что он касается чувствительного местечка губами.

Последней, щедро рассыпая аккорды, к общему звучанию присоединилась домбра. Мурашки побежали вдоль позвоночника, заставляя меня томно прикрывать глаза. Эта музыка пела о любви! Звала, уговаривала, заманивала в пучину чувств.

Я всхлипнула, не сдержав переполняющих меня эмоций и, тотчас чьи-то ласковые губы утешающе коснулись щеки. Балсан! Он так и не ушел, позволив мне опираться на него, принимая за подушку! Все время, пока Дэлэг с друзьями играли, старший «муж» держал меня за руку, время от времени целуя запястье. Его действия так хорошо вплетались в музыку, что, когда зазвучали заключительные аккорды, я почти лежала на нем, расслаблено делая вид, что не замечаю бережные поглаживания запястья и шеи.

Сидящий рядом старик явно видел фокусы голубоглазика, н, о прищуривая и без того узкие глаза, помалкивал, лишь иногда хмыкал в редкие усы.

Потом музыканты убежали в каморку рядом с кухней и долго возились там, громко хихикая. А когда вышли, я не узнала ни одного! Один парень превратился в старуху, недовольно поджимающую ярко накрашенные губы.

Второй стал «молодой невесткой». Вычурная прическа, яркие одежды и трогательные белые носочки из шерсти «пуховых» коз дополнялись искусным гримом и выверенными жестами. Перевоплощение было тем удивительнее, что с набеленного лица «невестки» смотрели знакомые карие глаза. Третий обратился в исполненного мудрости старца в шафрановых одеждах монаха, познавшего «вышний свет».

Сценка вышла очень забавная: «свекровь», поджимая губы, поучала невестку, а та, закатывая глаза, потихоньку смеялась над нею. В один момент «свекровь» перекинула накидку, развернула повязку на голове и «превратилась» в статного парня. «Невестка» ворковала с «мужем», подавала ему блюдо с хворостом, кокетничая, обмахивала «супруга» веером, а он милостиво принимал ее заботу. Но стоило «невестке» отвернуться, как «муж» снова становился «свекровью».

Помучившись, «невестка» отправилась к «мудрецу». Ее путь сопровождал гром из медного таза и молния из золотистой ленты. Под ноги «уставшей женщине» кидали войлочные валики, изображающие горы. Дэлэг ловко перепрыгивал их, успевая пожаловаться на судьбу. Потом путнице пришлось пересечь «бурную реку» из отрезка голубого шелка и, наконец, она добралась до «мудреца», сидящего на скале, которую изображал огромный керамический кувшин.

«Мудрец» перебирал длинные-предлинные четки и смотрел «в небо». «Невестка» принялась кланяться и в лицах пересказывать свою беду. «Мудрец» почесал шерстяную бороду, помахал широкими рукавами, обошел «скалу» несколько раз, а потом дал «невестке» корешок с наказом заваривать его как чай, чтобы уморить свекровь.

— Но смотри! — вещал «монах», — дабы никто не догадался о твоей проделке, относись к свекрови с любовью и лаской!

Кланяясь и благодаря, «невестка» птицей вернулась домой, а там ее уже поджидала недовольная «свекровь». Умильно сделав брови «домиком», «невестка» подала «матушке» чай. Хмурая «свекровь» удивилась, и перестала хмуриться. Стоило «невестке» отвернуться, «свекровь» превратилась в «мужа», но супругу досталось куда меньше любезностей.

После нескольких «чаепитий» «невестка» опять побежала к «мудрецу», умоляя дать ей противоядие, ибо хмурая свекровь исправилась, и теперь они живут дружно. Мудрец покачал головой и уверил невестку, что дал ей обычный «чайный корень», а вовсе не яд.

— Яд ты носила в своем сердце, а теперь его нет, — завершил свою прочувствованную речь «отшельник».

В конце все актеры вышли в центр импровизированной сцены и застыли в своих образах, как статуи, дожидаясь одобрительных выкриков от благодарных зрителей. Зрители их ожиданий не обманули — короткая сценка вышла насыщенной и эмоциональной, как целый спектакль. А я уловила намек — Балсан говорил, что завтра в гости придет свекровь с мужьями.

Попив после представления чаю, гости устроили мне последнее испытание: нянюшку выставили на кухню, а два воина ловко составили пирамиду из пустой посуды. Причем было понятно, что унести эту многоэтажную конструкцию за один раз невозможно. Однако гости требовали унести все сразу, или уносить по одному предмету. На нянюшку, выглядывающую из кухни, шикнули, чтобы не подсказывала, а хмурого Балсана придерживал старик в амулетах. Старший из братьев был явно очень недоволен и порывался сказать пару слов своим друзьям.

Вздохнув, я принялась разбирать пирамиду, унося в кухню по одной пиалке за раз. Тут и стало понятно, почему хмурился Балсан: вся «пирамида» стояла на полу. Подходя к ней, я наклонялась, и одежда четко облегала контуры тела на радость мужчинам. Уловив это, я стала присаживаться на корточки, но вид все равно получался занимательный.

Когда вся посуда была в кухне, няня вырвалась и объяснила мне, что так гости просили принести еще угощения — того, что было в пиалках и блюдах раньше.

— Но все к лучшему, моя пуговка, смотри, как Балсан ревнует! Видать, не терпится ему развязать твой пояс!

Я только фыркнула в ответ и потуже затянула витой шнурок на шароварах.

Пани Леслава

Следующее место силы отыскалось только через три дня. Пани с усердием собаки, роющейся в помойке, обшаривала склон холма, напоминающего формой разрубленный пополам котелок, и ругалась сквозь зубы — арка входа не желала показываться! Помог, как ни странно, Болеслав. Мужчина неторопливо обходил окрестности лагеря с фотоаппаратом в руках и, между прочим, поинтересовался у спутницы, почему над небольшой лощиной дрожит воздух:

— Взгляните, как интересно, Леслава, словно над асфальтом в жаркий день!

Обрадованная полячка тотчас услала Болеслава в лагерь за каким-то пустяком, а сама поспешила спуститься в сырую тень под холмом.

Алтарь был здесь. Широкий плоский камень лежал среди черепков битой посуды. Вокруг стояли новенькие горшки и кувшины, полные молока и меда. Опустившись на колени, Леслава высыпала на землю пригоршню разноцветных конфет в качестве приношения, и уставилась в зеркальце родника, пробившегося возле камня.

Темная вода никак не желала светлеть. Раз за разом пани проговаривала слова молитвы, помогающей увидеть сокрытое, все было напрасно! Рассердившись, огненная полячка стукнула кулачком по водному зеркалу. И тут в ее душу закралось подозрение — а что, если девчонка уже прошла инициацию? Доступные ей Силы куда больше, чем у самой Леславы, а тот мир, куда Леся попала, весьма богат магией. Так маленькая нахалка просто прячется от своей крестной?

Пани задумала силой пробить канал к Лесе, и уже начала оглядывать склоны холма в поисках жертвы, но тут на холме выше алтаря появился по-прежнему элегантный Болеслав и окликнул Леславу приятным баритоном:

— Самая красивая женщина этих скал, отзовитесь!

Полячка приободрилась, выбралась из лощины и нежно улыбнулась мужчине, предвкушая увидеть в его глазах острый ум Тадеуша:

— Я здесь, Болеслав! Здесь стало скучно, может быть, выпьем кофе?

Приятно улыбнувшись в ответ, Болеслав подхватил пани под острый локоток и повел в лагерь, перечисляя спутнице увиденные на рассвете редкие растения. Микрокамера с длиннофокусным объективом уже покоилась в замаскированном чехле, а данные с нее передавались через спутниковый телефон в офис скромной конторы по охране объектов недвижимости, которым руководил папа Леси.

Геле

На прощание друзья мужей вручили нам подарки — несколько узлов из ярких платков, красиво перевязанных плетеными поясками. Принимать и кланяться пришлось мне, но потом Балсан немедля передал узелки Ёши. Особенно удивил самый пожилой гость — потеребив свои косы, он вручил мне выпавший из них амулет: медную лодочку с гребцами:

— Длинен будет твой путь, Геле, — сказал он, взглядом успокаивая заволновавшихся мужей, — но путь этот ведет к счастью.

Балсан стал выглядеть менее напряженным, Гампил остался равнодушно-неподвижным, Дэлэг прихмурил идеально очерченную бровь, а Ёши так сжался, что ухитрился спрятаться за подарками. Я благодарно поклонилась и вяло улыбнулась, уже слабо соображая от усталости.

Гости вышли в ночь, неся в руках плошки-светильники, прикрытые окошками из слюдяных пластин, «мужья» отправились их провожать. Откровенно зевнув, я нехотя повернулась к «столу» — хорошо бы убрать остатки угощения, вымыть или хотя бы замочить посуду, но … Я опять зевнула, и нянюшка тут же заторопила меня в спальню:

— Ступай, Геле, я все уберу, тебе сегодня силы на другое нужны!

Я вновь проигнорировала ее намек и поползла на второй этаж. Там меня ждал сюрприз! Очевидно, подученные нянюшкой мужья превратили довольно узкую кушетку в широкое ложе. Вместо тканой подстилки, похожей на деревенский половик, широкую постель устилали шкуры, которые показывал утром Балсан. Я узнала красноватый мех и, не удержавшись, провела по нему пальцами. Стены уже не походили на плохо обмазанную глиной плетеную корзинку — их тоже покрывали шкуры и широкие полосы узорчатой ткани. На низком столике у, не побоюсь этого слова, кровати, стояли знакомые четыре чашечки, наполненные сладостями. Тут же стоял кувшин и пара пиал.

Стараясь не смотреть на ложе и столик, я быстро разделась, бросила «рабочую одежду» на пол и, спрятавшись за плотной занавеской, с удовольствием облилась холодной водой из кувшина. Сначала перехватило дыхание, а потом сердце забилось сильнее. Завернувшись в кусок домотканого полотна я, не глядя по сторонам, вышла из «ванной» и нырнула в постель. Как же хорошо! Потянулась до стона, а через миг подскочила и села, кутаясь в простыню: под пышным пестрым одеялом обнаружился Балсан!

— Что ты здесь делаешь? — возмущенно спросила я, моментально расстроившись.

Тело требовало отдыха, но сначала нужно убедить крепкого сурового мужчину в том, что я не его жена и становиться ею не собираюсь.

— Ты до сих пор не сделала выбор, Геле, — своим низким проникновенным голосом сказал Балсан, поворачиваясь ко мне всем телом.

Он явно очень волновался и не замечал, что одеяло сползло, открывая широкие плечи, покрытую темными волосами грудную клетку. Мой взгляд невольно скользнул ниже: неужели он обнажен? Стараясь удержать невозмутимое лицо, я втянула в грудь побольше воздуха и тут же поняла свою ошибку: запах чистого мужского тела, горьких трав и благовоний моментально закружил голову!

— Завтра отцы придут и спросят, кому ты хочешь надеть золотое кольцо, а тебе нечего ответить, — неторопливо сказал муж, пожирая меня глазами.

— Это не проблема, Балсан, — строго сказала я и тут же поняла, что совершила ошибку, назвав голубоглазика по имени — очень уж интимно это прозвучало. — Думаю, никто не поверит, если я предложу кольцо Гампилу или Ёши, так что решите с Дэлэгом, кому из вас такое украшение нужнее.

— Геле, — Балсан был упрям так же, как и я, — неужели ты думаешь, мы позволим себе надеть украшение, полученное незаслуженно?

Я едва не закатила глаза, поражаясь мужскому упрямству, потом подтянула повыше влажную простыню и принялась объяснять:

— Балсан, я не ваша Геле, я не буду спать со всеми вами!

— Геле, — мужчина замешкался, — не обязательно спать вместе, просто пусти нас в свою постель…

У меня заболела голова. Захотелось стукнуть упрямца, не желающего меня слушать. Сжав руки, я еще раз повторила по слогам:

— Не хочу! Уйди, Балсан!

— Не могу, Геле, — мужчина демонстративно улегся на спину, занимая большую часть постели, — даже если прогонишь завтра, сегодня я буду спать здесь.

— Спи! — я моментально скатилась с ложа и, прихватив толстое стеганое одеяло, устроилась прямо на коврике у дальней стены. Укуталась и прикрыла глаза, стараясь уснуть. Балсан за мной не пошел — расправил сбитые шкуры, укрылся вторым одеялом и, кажется, погрузился в сон. Я немного покрутилась на жестком полу и тоже погрузилась в дрему.

Мне снился один из самых прекрасных эротических снов: чернокосая девушка лежала, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и тихо постанывала под умелыми ласками голубоглазого красавца. Его руки нежно касались смуглой кожи, играли длинными тонкими косицами, ласкали потаенные изгибы… Как же чувственно все выглядело! Сон был таким ярким, что я пошевелилась, желая сбросить наваждение, от которого напряглись соски, и сладко тянуло между ног. Но первое же движение показало, что это был не сон!

Балсан, горячечно шепчущий мне:

— Любимая, сладкая, свет моей души! — приник ко мне и жадно выцеловывал извилистые дорожки на моей спине!

— Балсан! — я испуганно дернулась, вскочила и прижалась к стене, подтянув колени к подбородку.

— Геле, — глаза у мужчины были темные и совершенно шальные, даже не так — шалые!

Он подобрался ко мне совсем близко: целовал пальцы ног, терся щеками о лодыжки, а отброшенное в сторону одеяло не скрывало его обнаженного желания!

— Не бойся меня, звезда моя! Полуночная песнь моей души! — Балсан пощекотал языком чувствительную кожу возле самой стопы, я, пискнув, выдернула ногу и попыталась еще сильнее вжаться в стену и глубже закопаться в одеяло.

Наверное, я выглядела испуганной лохматой мышью, зато четко понимала, что одеяло — смешная преграда. Если Балсан захочет — скрутит меня в бараний рог за три секунды. Должно быть, это понимание отразилось на моем лице, потому что голубоглазый искуситель неожиданно остановился: полежал с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в мои ноги, затем выпрямился и сел рядом:

— Не бойся, Геле, — вздохнул он, потирая лицо, словно отгоняя невыносимую боль, — никто из нас не посмеет причинить тебе вред. Прости, что напугал тебя… — Тут мужчина потерся легкой щетиной о костяшки моих пальцев, и я незаметно перестала трястись.

— Пойдем в постель, — попросил Балсан, — здесь неудобно. Обещаю, что не буду обнимать тебя, если ты не захочешь.

Размышляла я не долго: вот просижу я в углу до рассвета, а завтра? А любой другой день или ночь? Сколько выдержит этот крепкий мужчина, зная, что по законам его мира я принадлежу ему? Может быть, стоит немного уступить, пока мне позволят это сделать на своих условиях?

Все эти мысли не заняли и секунды размышления. Приняв решение, я всем своим видом показала, что соглашаюсь вернуться в постель только потому, что затекла спина. Голубые глаза моего мужа смотрели виновато, когда, кутаясь в одеяло, я добрела до постели, упала и замерла, чутко прислушиваясь. Балсан лег рядом, прикрыл глаза и перестал шевелиться, только мерное дыхание вздымало его грудь.

Сна не было ни в одном глазу, а лежать просто так стало скучно. Пряча взгляд за длинными ресницами, я потихоньку рассматривала его профиль и мучилась угрызениями совести: притяжение к этому человеку не ослабевало, не смотря ни на что. Вспоминая некоторые сны, я хотела убедиться, что у Балсана все так, как было там: плотная кожа, ровные длинные мышцы, гладкие зубы… Мне хотелось провести пальцами по белесой ниточке шрама над бровью, погладить темные брови, коснуться губ… Прежде, чем я сообразила, что делаю, мои руки уже начали гладить его лицо, а в груди замерцала искорка желания прижаться к этому мужчине ближе.

Балсан лежал неподвижно, то ли исполняя свое обещание, то ли просто боясь спугнуть меня. Его ресницы немного подрагивали, да широченная грудная клетка заходила ходуном, когда я, ощутив свою власть над ним, навалилась грудью, чтобы подобраться ближе, и принялась гладить его лоб и виски кончиком своей косы.

Долго такие игры продолжаться не могли — устав ждать движения навстречу, я сама провела губами по губам Балсана и тут же отпрянула, не позволяя ему углубить поцелуй. Только он и не пытался, лишь заморгал чаще, должно быть, от удивления. Тогда я, осмелев, провела по его сжатым губам языком, не давая ему опомниться, прикусила нижнюю, более полную, и даже чуть-чуть втянула ее к себе в рот.

— Геле, — хриплый низкий голос эхом отозвался в моей груди, — остановись, или я не смогу остановиться!

Зажмурившись, я помотала головой, пытаясь вспомнить маму, папу, дом, но перед глазами упорно вставала другая картинка: Балсан в джинсах и рубашке-поло идет через сквер, а я иду рядом и что-то вдохновенно и радостно рассказываю ему. Теплый ветер шевелит мое платье, забавно щекоча ноги, а душа полна света и умиротворения.

Ой, ноги щекотал не ветер, это ладонь Балсана, покрытая мозолями, скользила по моей коже. В ответ по телу разбежался жар, словно я включила обогрев в машине. Отбросив сомнения, потянулась к мужчине:

— Не останавливайся, — шепнула ему на ухо, запуская пальцы в темные короткие пряди.

Не поверив мне сразу, мой первый мужчина долго требовал подтверждения моего согласия, пока я не заткнула ему рот поцелуем. После этого он не медлил ни секунды — моментально отбросил одеяла и согрел меня огнем, который пылал в нем. Не смотря на все свои страхи, я запылала вместе с ним.

Конечно, первый раз оказался не самым приятным, но я помнила кое-что из своих снов и смогла доверить себя Балсану. Он неторопливо ласкал меня, шептал успокаивающие слова, рассказывал, как я хороша и как он горд быть со мной в эту ночь. Я плавилась и все больше отпускала тормоза разума, которые нашептывали, что так нельзя… приличные девушки… а как же мама…

Когда я сама заерзала под его крепким телом, нетерпеливо двигая ногами, Балсан не выдержал: придавил меня к кровати, больно прикусил чувствительное местечко между плечом и шеей, а потом толкнул бедрами, входя в меня. Боль разделилась: немного ныло укушенное плечо, и чуть сильнее и неприятнее отзывался низ живота.

Пробормотав проклятие, Балсан замер на мгновение, а потом принялся меня целовать, прогоняя память о неприятном проникновении. Когда я смогла вдохнуть воздуха и прислушаться к ощущениям, оказалось, что он уже потихоньку раскачивается на мне, словно лодочка в прилив. Мерные движения не причиняли боли мне, но явно доставляли удовольствие ему.

Обхватив руками его плечи, я прислонилась лбом к его шее, наслаждаясь нашей близостью. Большего у меня в первый раз не получилось, но даже это единение душ и тел стало для меня откровением.

Потом мы лежали рядом, и муж прижимал меня к себе, сцеловывая непонятно отчего набежавшие слезы. Усталость взяла свое, и я уснула, продолжая прижиматься к Балсану, словно к большой теплой печке. Всплывающие в голове мысли о доме, крестной и ее странных требованиях я отправила подальше.

На рассвете Балсан ушел. Сквозь сон я чувствовала, как он потерся носом о мою ладонь, стало щекотно и захотелось плакать. Если бы я встретила такого мужчину в нашем городе, когда беззаботно носилась на лекции! Слезы все же потекли по моим щекам, но я лишь глубже закопалась в подушку, не желая привлекать к ним внимание, а через некоторое время снова уснула, наслаждаясь уютной постелью.

Разбудил меня Дэлэг. Позвенев занавесью, парень принес блюдо с закусками, травяной отвар и чудо из чудес — маленькую зеленую грушу!

— Одевайся скорее, Геле! — взволнованно попросил он, снимая с плеча целый ворох разноцветной одежды.

— Что случилось? — немедленно забеспокоилась я, вырываясь из объятий одеяла

— Мама и отцы уже поднимаются по тропе!

Забыв о прошедшей ночи, я закуталась в одеяло, резво вскочила с постели и…сдавленный хрип Дэлэга заставил меня обернуться. Парень, вытаращив глаза, смотрел на постель. Я посмотрела туда же и захлопала ресницами как мультяшная кукла: на сбившихся шкурах валялась влажная купальная простыня, щедро орошенная кровью. Кое-где пятна расплылись до розового цвета, но в основном остались алыми.

— Геле, ты ранена? — похоже, красавчик Дэлэг боролся с тошнотой.

— Нет, это…

Не успела я договорить, как парень выбежал вон и через минуту снизу раздался его взволнованный голос. Я испуганно осмотрела себя, но ничего страшного не обнаружила — немного тянуло низ живота, как при месячных, да на внутренней стороне бедра виднелись бурые пятна.

Пока я ополаскивалась за шторой, в комнате прибавилось народа: Дэлэг прибежал вместе с Гампилом. К счастью, в купальном углу отыскалась какая-то расшитая штука, похожая на пончо. Закутавшись в нее и стараясь прикрыть полуобнаженные ноги, я выбралась в комнату. Бледный Дэлэг стоял у двери, но вид моих колен его явно приободрил.

Семейный лекарь с неподвижным лицом посмотрел на постель, потом на меня, сделал несколько пассов руками, и боль в животе прошла.

— Я закрыл твой женский канал, Геле, — хрипло сказал он, а в его зеленых глазах мне почудилась непонятная тоска, — неразумно терять столько сил.

— Спасибо! — я погладила живот, убеждаясь, что чувствую себя хорошо, и нырнула в мягкий мех постели, прячась от мужских взглядов, — не знала, что это так важно.

— Теперь ты сможешь управлять своей силой, — Галсан говорил мерно, словно повторял чьи-то слова, — женщин обычно учат другие женщины. Но в нашей деревне заклинающих нет. Если позволишь, я могу объяснить тебе правила и запреты.

Ох, как же ему тяжело! Перед моим взором встала израненная спина светловолосого жениха, я сочувственно посмотрела на него:

— Спасибо, Гампил, мне будет очень приятно, если ты научишь меня не причинять никому вреда. — Вдруг в голове колыхнулась мысль: — скажи, а я могу с помощью своих сил отыскать человека?

— Можешь, — удивленно кивнул зеленоглазик, — матери часто просят заклинающих отыскать детей, нужна вещь этого человека.

— Вещи у меня нет, есть только примета.

— Это сложнее.

Гампил всерьез задумался. А тем временем Дэлэг, убедившийся, что я не умираю, страдальчески морщился и вздыхал над кучкой разноцветной одежды. Пришлось отложить поиски Тадеуша и одеваться. Правда, Гампил успел сказать, что дня три мне лучше магией не заниматься:

— У тебя сейчас слишком много сил, Геле, а ты не умеешь их контролировать. Я закрыл тебя, твоя сила пробьет мой щит через несколько дней, тогда и начнем учение.

Мне пришлось согласиться — щит уже наложен, и возражать нет смысла. Между тем Дэлэг закутал меня во все принесенное, не дав даже глянуть в медную пластинку, и повлек вниз, на встречу со свекровью. Грим в этот день не полагался.

Внизу я первым делом отыскала взглядом Балсана. Мужчина помогал матери устроиться на подушках, но, почувствовав мой взгляд, поднял голову и один миг мы смотрели друг на друга, забыв об окружающих.

— Ты не забыл меня? Я все еще важна для тебя? — безмолвно спросила я, борясь со смущением.

— Ты мое сердце, ты солнце моей души, — ответили мне его глаза, потемневшие от нахлынувшего желания.

Наши гляделки заметили все. Свекровь смотрела с недоверчивым удивлением, свекры одобрительно хмыкали в усы, а братья бросали на Балсана взгляды, щедро приправленные уважением и надеждой. От всего этого мне стало не по себе — немедленно припомнилась необходимость «осчастливить» и младших. Балсан словно почувствовал мое состояние — шагнул ближе, закрывая спиной от родственников, осторожно привлек к себе. Я с радостью нырнула в его объятия, находя в них утешение.

— Ничего не бойся, Геле, — шепнул мой голубоглазый муж, ласково поглаживая мою макушку.

Я растаяла. Долго стоять обнявшись, конечно, было неприличным, но и пары секунд хватило, чтобы придать мне уверенности в себе. Потом мы повернулись к гостям, и стоически выслушали шуточки на тему золотого кольца, которое по местным обычаям продевалось сквозь мошонку наиболее угодившего жене мужчины.

Впрочем, свекры были сдержаны, из обсуждений я поняла, что таким кольцом особенно похваляются, когда мужья не являются между собой родственниками. Например, все мужья Лубсамы, матери моих мужей, принадлежат к разным семьям, но дружили с детства, поэтому и сумели жениться на одной девушке. Теперь и я поняла, почему братья Церин все такие разномастные. Фамилию дает старший муж, и все дети считаются «его», хотя на деле это, конечно, не так.

Попивая пиво с шариками из творожного сыра и кунжута, мужчины договорились, что вот прямо сейчас и наградят Балсана колечком с ярким камушком голубого топаза. Мне на выбор предложили штук пять золотых полосок с острыми кончиками. Я боязливо дотронулась до ближайшей и перевела взгляд на Балсана: и чего меня с этим делом торопят? Правда, со дня свадьбы прошло уже около трех недель, и, вероятно, по мнению окружающих мне хватило времени выбрать лучшего в постели!

— Может быть, выберешь сам? — шепотом спросила я голубоглазика, наливаясь до корней волос малиновым цветом.

— Я его все равно не увижу, — так же тихо ответил муж, и вновь коснулся носом моей ладони.

Смутившись еще больше, я выбрала одну из полосок и мужчины все дружно удалились из-за стола во двор, совершать ритуал. За столом остались только свекровь, я и няня. Старушка моментально собрала грязные пиалки и утопала в кухню, оставляя нас наедине. Лубсама ощутимо нервничала, да и мне было неуютно — как объяснить женщине, что в теле безумной поселился кто-то другой?

— Геле, — неуверенно проговорила женщина, оглядев расшитые подушки и коврики, — ты умеешь шить?

— Нет, госпожа, — я покачала головой и постаралась принять самый смиренный вид, — эти вещи подарила мне няня.

— Скоро моим сыновьям понадобится новая одежда, — приободрилась от моего разумного ответа свекровь, — я могу научить тебя.

— Буду очень этому рада, — я чуть-чуть поклонилась, выражая сдержанную благодарность, — я умею сшивать куски ткани, а вот кроить не умею совсем… — беспомощно разведя руками, взглянула на Лубсаму и поняла, что угадала!

Через полчаса мне были обещаны раскроенные одеяния для мужей, и даже запас иголок и ниток для рукоделия. Мы уже пили чай в компании няни, когда со двора вернулись мужчины. Балсан шагал осторожно, а опускаясь на подушку, немного нахмурил выразительные густые брови — новое украшение явно не добавило ему комфорта.

Отвлекая всеобщее внимание от одаренного супруга, я вдруг вспомнила про вчерашние подарки:

— Гампил, — дернула потихоньку зеленоглазика, — а ты смотрел, что нам вчера подарили?

Вынырнув из своего неведомого пространства, блондин отрицательно покачал головой:

— Это подарки для тебя, Геле, зачем нам их смотреть?

— А давайте сейчас посмотрим? — не отставала я, — Ёши, неси сюда узлы!

Свекровь дрогнула, когда я позвала младшего по имени. Парень с разноцветными глазами по привычке растворился в ковриках и подушках, но, услышав мою просьбу, тут же появился с несколькими узелками из ярких платков. Я принялась сражаться с тугими узлами, Дэлэг кинулся помогать, а заодно, игриво усмехаясь, принялся ловить мои пальцы. Сначала я не поняла такой самонадеяности но, перехватив погрустневший взгляд Балсана, догадалась: процедура продевания колечка оказалась болезненной, а мой сверхответственный старший муж считает, что я немедля кинусь искать удовольствия у другого брата. Шлепнув кареглазого красавчика по пальцам, я постаралась запомнить, как выглядит обувь Балсана. Чтобы в полумраке не перепутать, чьи расшитые бусинами башмаки поставить у двери спальни…

Балсан

Братья не хуже меня понимали — Геле пора сделать выбор, но торопить ее не хотелось, гнев женщины разрушителен для семьи. Только сплетни подобны пожару — разгораются тихо, да полыхают ярко. Девушки, собиравшие невесту на второй день, уже рассказали всем, что Геле капризная жена, а кумушки охотно подхватили — вот и сидела она на «цаме» не так, и смотрела не эдак, и вообще, двоедушного привечала, по голове гладила!

Обеспокоенная мать расспрашивала Ёши, хорошо ли молодая жена обращается с нами. Отцы были сдержаннее, но при встречах шутили, что мы выглядим усталыми, мол, неужели молодая спать не дает? Отшучиваться было трудно.

Убедившись, что Геле разумна, Дэлэг принялся наворачивать вокруг нее круги, словно хищная рыба вокруг малька. Меня трясло до зубовного скрежета, когда он перемигивался с ней, словно с одной из своих временных пассий. Каждый его взгляд, каждое касание поднимало на моем загривке невидимую шерсть. Я не понимал, почему это так раздражает меня, ведь Геле наша жена, она может выбрать первым Дэлэга.

Еще больше меня обеспокоил Гампил. Когда он узнал, что Геле «заклинающая», в его помертвевших глазах зажегся бешеный огонь надежды! Если Геле не отвергнет его, у моего брата появится надежда на прощение! Я должен был порадоваться за близкого человека, а мне захотелось стукнуть его по голове, и спрятать Геле в самой дальней пещере! Устав бороться с собой, я сходил за советом к старшему отцу. Он выслушал меня, потом постоял, глядя на солнце и, спросил:

— Скажи, сын, ты предпочтешь видеть Геле здоровой и счастливой рядом с твоими братьями, или больной и несчастной с тобой одним?

На миг представив больную, страдающую Геле, я задохнулся от жалости и безудержного желания спасти ее. Вот только без Гампила у меня ничего бы не вышло. Да и Дэлэг приложил немало сил, утешая нашу жену. А Ёши, наверное, единственный из нас, кто не пугает Геле.

Я поклонился старшему отцу, поблагодарил его за совет и вернулся в дом: пусть все будет в руках Старика!

Следующие недели мне приходилось сдерживать себя, браться за самую тяжелую работу в доме и на пастбище, чтобы не тянуть к Геле жадных рук. Она выздоравливала и хорошела на глазах! Слыша ее смех, видя ее улыбку, я едва сдерживал желание подхватить ее на руки, унести далеко от всех и любить до темноты в глазах!

Мы все прикладывали усилия к тому, чтобы порадовать Геле. Бабушка Жана не уставая твердила нам при встрече:

— Молодую жену надо ублажать, дарить сладости, украшения, радовать мужской силой…

Мы соглашались, кивали головами, а потом вновь не знали, как быть: сладкого Геле не ела, к украшениям оставалась равнодушна, и в постель к себе никого из нас не звала.

Нашей союзницей неожиданно выступила нянюшка: я заметил, как она старалась оставить Геле наедине с кем-нибудь из нас, как тщательно причесывала и наряжала воспитанницу. Увы, все усилия были напрасны — Геле ускользала, как вода меж пальцев.

От отчаяния я решился на первый шаг — подговорил братьев помочь мне.

Пока Геле хлопотала на кухне вместе с Ёши, Дэлэг и Гампил украшали ее спальню. Я сам сколотил новую постель из крепких досок, привезенных из долины, сам застелил ее красивыми шкурами добытых на охоте зверей.

После ужина я отправил братьев провожать друзей и наставника, а сам вернулся и по задней лестнице проник в спальню. Геле купалась за занавеской, тихонько попискивая, точно новорожденный козленок. Я разделся и вытянулся на ложе, поджидая ее.

Геле вышла из купального угла, кутаясь в простыню, и быстро нырнула под одеяло, не дав полюбоваться собою. Зато потом она сладко потянулась, и я едва не замурлыкал от неожиданного желания потянуться точно так же рядом с ней. Геле быстро заметила меня и начала выгонять из спальни. Мне не хотелось уходить и давать пищу новым пересудам. Я заявил, что не уйду, и тогда наша решительная супруга ушла сама! Устроилась на полу и замерла. Я чувствовал ее, как хищник чует притаившегося зайчонка, и действовал, как опытный хищник: начал думать, что я не страшен, моему зайчонку ничего не угрожает и очень-очень хочется спать. Через некоторое время из угла донеслось ее ровное дыхание, тогда я рискнул самым тихим шагом подобраться ближе.

Теплая, сонная Геле пахла, как весенний цветок. Мне хотелось погрузиться в этот запах, ощутить его на себе, впитать всем телом. Бережно распутывая складки одеяла, я стремился к телу жены, и в какой-то момент потерял голову от ее близости. Когда Геле испуганно вжалась в угол, в моих глазах сияли звезды, сердце бешено билось, а в ушах раздавались дивные песнопения небесных дев!

К счастью, выучка в лучшем отряде горных львов не прошла даром — ощутив волну ее страха, я сумел остановиться! Мне пришлось вспомнить самый ужасный день службы, чтобы заставить тело успокоиться и отступить. Подчиняясь потоку памяти, заныл старый шрам под лопаткой, нервно зачесалась рассеченная случайной стрелой бровь, прижавшись лицом к горячим коленям Геле, я дрожал, словно вновь лежал на камнях перевала, жадно глотая снег.

Отбросив из памяти холод скал и разлитую вокруг кровь, я успокоился и позвал Геле в постель. Она пошла, ступая по пышному войлоку, как по тонкому льду. Теплый мех уютно обнял наши тела. Закрыв глаза, я позволил себе помечтать о ласках Геле, а потом ее тонкие мягкие пальцы скользнули по моему лицу. Я приподнял веки: словно любопытная птичка, клюнувшая незнакомое зерно, Геле примеривалась к новой ласке. Замерев, я смотрел на нее, боясь спугнуть, и моя птичка осмелела. От ее прикосновений кровь загудела в жилах, не в силах сдержаться я молил ее сделать выбор, и она приникла ко мне, полностью доверяясь.

Эту ночь я не забуду никогда. Судьба воина — переменчива. Немало девушек обнимали меня во время коротких передышек. Были среди них и красавицы, и умницы, и молодые умелые в постельных ласках жены, мечтающие освежить кровь рода, но ни в одних глазах я не встречал столько непонятной мне решимости, соединенной с нежностью.

Я долго не давал ей уснуть, нежа и лаская напряженное тело. Ее рука в моей руке казалась мне хрупкой бабочкой, залетевшей в темную комнату на свет фонаря. Ее кожа пахла тонко и нежно, а гладкостью и мягкостью могла поспорить с самым дорогим шелком. Ее волосы стали путами для моей души.

Рассвет властно заглянул в наши окна. Неслышно поднявшись, я коснулся лицом ладони Геле, давая безмолвную клятву оберегать и защищать сокровище, доверенное мне судьбою. Она уютно свернулась, точно щенок, греющийся на солнце, и, ощутив прикосновение, ласково улыбнулась мне сквозь сон.

Я поспешил вниз: пока любимая спит, нужно выгнать на пастбище коз и яков, помочь братьям собрать дрова, заварить чай. Нянюшка сразу догадалась, откуда я пришел — улыбнулась и подала чашку бульона с лапшой:

— Ешь, Балсан, ешь, сил поди много потратил?

Я промолчал. Я был наполнен счастьем и боялся расплескать его. Геле, моя Геле, нежная и слабая, словно новорожденный козленок. Сильная и храбрая, словно воин, идущий в битву…

Пока я грезил над чашей с лапшой, прибежал Ёши с вестью:

— Мама идет в гости!

Мы все тотчас устремились в гостиную, взбивать подушки, расставлять подносы с угощением, а Дэлэг помчался наверх — помогать Геле одеваться.

Геле

В узелках с подарками обнаружились самые разные, удивительные для меня вещи: огромные, почти с кулак, бусины, покрытые резьбой; янтарные подвески в виде рыб, кувшинчиков, звезд и цветов; тяжелые серебряные перстни с различными вставками; свернутые мотки шерсти и узкие полосы яркой ткани. Даже на мой непривычный взгляд гости подарили нам целое состояние!

Свекровь восторженно ахала при появлении каждого нового дара, а свекры посмеивались в усы с выражением «все женщины как сороки, только покажи блестящий камушек или пластинку». Впрочем, хихикали они вполне добродушно, несмотря на то, что среди подарков совсем не было мужских аксессуаров.

Вскоре все возвышение вокруг меня оказалось завалено шкатулками, мешочками и развязанными узелками с украшениями. Я не знала, как реагировать: не верилось, что такие подарки здесь ничего не стоят, и можно ли их вообще принимать? Покосилась на Балсана, муж серьезно кивнул, а Дэлэг немедля вытащил начищенный поднос вместо зеркала и начал уговаривать:

— Примерь, Геле! Окажи честь нашим друзьям!

Свекровь и свекры дружно подхватили:

— Примерь, Геле!

— Примерь дочка!

Устоять перед такими настойчивыми просьбами мне не удалось, и через пару минут я напоминала экзотическую вешалку для драгоценностей. Бусины крепились шнурками к подолу платья или к прическе, подвесками украшали волосы, уши, самые крупные вешали на пояс. Перстней оказалось сразу штук двадцать, кажется, это был подарок от воина с вислыми усами.

Вокруг раздавались возгласы восхищения:

— Такую красоту надо утром на крыше ставить, чтобы солнце любовалось! — говорил один из свекров.

— Звезды меркнут, глядя на тебя, Геле, — прибавлял второй.

— Старик благословил наш дом, подарив самую большую драгоценность, — подхватывал Дэлэг, строя мне глазки.

От множества похвал я раскраснелась, а от тяжести украшений еле стояла на ногах. При этом няня и Балсан посматривали на меня настороженно, словно опасались, что я что-то испорчу. Позднее я узнала, что чем более дорогой подарок делается невесте, тем большее уважение высказано ее мужьям. Если же женщина не принимает дары, может разрушиться и дружба.

К счастью, я вовремя вспомнила, как благодарил за подарки Балсан и, воздев над головой руки, словно собираясь колоть дрова, я медленно поклонилась на все четыре стороны. Светильники вспыхнули ярче, из курильниц сильнее потянуло ароматным дымом, глаза Гампила засияли, словно фосфорные игрушки.

От неожиданности я вскрикнула:

— Что это?

— Геле, — хриплым голосом отозвался зеленоглазик, — да продляться твои годы! Старик благословил тебя за уважительное отношение к нашим друзьям!

Свекровь и свекры испуганно примолкли, Дэлэг зашептал что-то похожее на молитву, Ёши втянул голову в плечи, а Балсан вновь потянулся ко мне, погладил шершавой рукой по щеке:

— Не пугайся, Геле, мы и так знаем, что ты для нас — дар Прекаснокосой!

От его взгляда я растаяла, потом смутилась, а хитрая нянюшка немедля напомнила про целую корзину неразобранных подарков, полученных в первые дни свадьбы. Конечно, корзину тотчас достали из каморки, и возвышение украсилось вторым слоем платков и плетеных завязок. Здесь дары были попроще: вязаные рукавицы, медовые сладости, теплые носки с яркими кисточками и меховые шапки с длинными хвостиками. Несколько мелких украшений отличались изящностью и простотой.

Перемерив все, я оставила на пальце маленький перстенек — с яркими кусочками бирюзы, и тонкий браслет с бубенцами. Свекровь пыталась навесить на меня какие-то обереги из серебряных пластин и самые крупные бусины, но я отпиналась, уверив ее, что не собираюсь выходить из дома.

— Ах, Геле, — вздохнула она, — знаешь ведь поговорку: не смотри на стены дома, смотри на женщину в доме! А вдруг еще кто-то придет вас навестить, а ты так просто одета?

За меня заступился Балсан:

— Мама, ну кто же придет в свадебный месяц? Вот денька через три — могут, а пока Геле незачем надевать на себя так много, — и мой голубоглазый муж многозначительно скосил глаза, намекая на необходимость раздеваться быстро.

Я вспыхнула от смущения, а родители сообразив что-то, наконец, начали прощаться. По обычаю я не вставала — мужчины взяли факелы и проводили родных до тропы.

Едва братья вернулись, проводив мать и отцов до порога, а няня принялась собирать со стола, как последний, незамеченный мною узелок буквально выкатился мне в руки. Увидев красивые зеленые узоры на желтом фоне, Гампил сглотнул и отвернулся. Я осторожно потянула край платка, сверток распался, явив пригоршню мутных кристаллов, похожих на тростниковый сахар или канифоль. Нянюшка охнула, мужья затаили дыхание, а я смотрела на подарок недоуменно:

— Что это, Гампил? — наконец спросила я, убедившись, что в узелке больше ничего нет.

— Благовония, — ответил зеленоглазик, стараясь не подавать вида, что ему больно.

— Этот подарок что-то означает? — полюбопытствовала я, поднося комочек непонятной массы к носу.

— Наш брак благословляет настоятель Айдэр Нилэг, — ответил Гампил, судорожно сглотнув.

— А еще?

— Не понимаю, — честно ответил второй муж, ерзая в своей слишком просторной одежде, — такой подарок настоятель делает только избранным.

Я утешающе погладила растерянного мужа по руке:

— Не переживай!

В ответ Гампил неожиданно схватил мою руку и уткнулся носом в ладонь, как недавно Балсан:

— Геле!

Пришлось мне подползти к нему ближе, расшвыривая разложенные вокруг подарки, сесть на пятки, уложить растрепанную белобрысую голову себе на колени и, тихонько перебирая волосы, помочь Гампилу успокоиться. Все остальные стеснительно отвернулись.

Пока я нашептывала зеленоглазику слова утешения и гладила выступающие даже сквозь одежду лопатки, няня взяла горсточку кристаллов и положила на горячие угли курильницы. Через минуту в воздухе поплыл свежий терпкий аромат. Гампил принюхался и вдруг скорчился от боли, срывая одежду. Я испуганно отскочила; оторопевшие мужья смотрели, как их брат, подвывая от боли, рвет петли, обрывает пуговицы и, наконец, обнажает спину, изрезанную шрамами.

— Гампил, стой! — закричала я, перехватывая его руки.

Зеленоглазик ногтями пытался содрать кожу со спины, а мне с трудом удавалось удерживать его на месте.

Линии шрамов горели алым и синим, переплавляясь в четкое изображение. Прямо на глазах кожа вздувалась, образуя новые рельефные полоски, свободные куски кожи наливались цветом, и постепенно шрамы сложились в прекрасный цветок лотоса, парящий над водой. Белый тигр с зелеными глазами тянул к цветку когтистую лапу, все это совершалось на фоне величественных голубых гор и удивительной по красоте горной крепости.

— Чем можно помочь? — крикнула я Гампилу.

Корчась на ковре, он прохрипел:

— Приложи ладонь!

— Куда? — я не видела живого места на его спине и плакала, разделяя его боль.

— Все равно! — зеленоглазик уже корчился, почти в агонии, медлить было смерти подобно.

Поколебавшись, я накрыла ладонью лотос. Под пальцами вспыхнул красный свет, ладонь кольнуло, Гампил выгнулся еще сильнее и потерял сознание. Я же бессильно опустилась рядом — неужели я не смогла ему помочь?

Едва прекратились спецэффекты, Балсан схватил чайник с чаем и начал вливать жидкость в рот брату. Сглотнув пару раз, Гампил открыл глаза и со стоном перевернулся на бок. Я невольно убрала руку и бросила взгляд на ладонь: ровно в центре, среди папиллярных линий, красовался безмятежно-алый цветок с полураспустившимися лепестками. В недоумении я перевела взгляд на Гампила — зеленоглазик сидел, прикрываясь обрывками своей одежды, по его лицу катились слезы.

— Гампил? — я старалась говорить мягко, чтобы не вызвать нового приступа.

— Геле, Геле, — шокированный муж явно не мог подобрать слов: — моя сила вернулась!

Тут уж и у меня снова прорвало плотину:

— Гампил! Ты снова можешь лечить! Ура! — забывшись, я крепко стиснула второго мужа в объятиях, не вспомнив о свежих ранах и о том, какой он слабый.

Покачнувшись, Гампил уткнулся носом в мою ладонь и, кажется, снова собрался уйти в беспамятство — не каждая душа способна выдержать такое потрясение! К счастью, Балсан был настороже: он моментально подхватил брата и, многословно извинившись, утащил его наверх. Я пошла следом.

Гампила уложили в ту самую постель, в которой я собиралась спать этой ночью с Балсаном. Зеленоглазика била крупная дрожь, лоб горел, пересохшие губы беззвучно шептали что-то похожее на молитвы. Я укутала тощее обессиленное тело мягким стеганым одеялом, накинула сверху меха. Гампил не выпускал моей ладони, даже в полубреду повторяя «Геле».

Напоив брата теплым чаем, Балсан предложил мне:

— Ложись отдыхать, Геле, я посижу с Гампилом.

Я критически посмотрела на зеленоглазика, перевела взгляд на темные круги под глазами моего первого мужчины:

— Давай ляжем рядом с ним. Кровать широкая и он точно не замерзнет. — Балсан замялся и я надавила: — ты как хочешь, а я лягу здесь, — и потянула шнуровку нарядной рубахи.

Больше голубоглазик не колебался. Нырнув под одеяло, я прижалась к угловатому ледяному телу Гампила, а сзади меня обнял горячий как раскаленная печка Балсан. Погружаясь в дрему, я мысленно хихикнула: и башмаки разыскивать не пришлось!

Пани Леслава

Тяжелый путь по осклизлым тропам сказался даже на удивительной красоте полячки — серые обломанные ногти, небрежно убранные под шарф немытые волосы, поникшие плечи… Вдохновлял уставшую женщину только Болеслав: красавец-мужчина сиял сквозь серую дождливую хмарь ясными голубыми очами, внушая уверенность одним своим видом.

Когда проводники втянули короткий караван в узкое ущелье, пани почти спала в седле, давно передав повод узкоглазому «карачуну». Открыть глаза ее заставила тишина — дождь перестал стучать по капюшону плаща. Встряхнувшись, пани Леслава выпрямилась и обомлела: она добралась!

Небольшая, уютная долина лежала перед нею, словно политая медом лепешка! Ароматное разнотравье, вздымающиеся венчики и соцветия, пение птиц среди ветвей деревьев и кустов. Где-то поблизости дышал влагой звонкий полноводный ручей.

Полюбовавшись открывшимся видом, Болеслав бодро стряхнул с себя плащ, слез с лошади и протянул руки Леславе:

— Прошу вас, пани…

Опустившись на землю, полячка едва сдержала благодарные слезы. Каждый раз путешествие сюда превращалось в испытание силы духа. Погрузившись по плечи в духовитое разнотравье, пани Леслава мысленно сотворила молитву, прося разрешения остаться в этом светлом месте некоторое время. Окружающее ощутимо дрогнуло, а потом расступилось, пропуская путников к воде. Однако и Леслава, и проводники чувствовали незримую границу, которая закрывала от пришельцев большую часть места силы. Им были дарованы вода и место, а следовательно — жизнь. Но вот захочет ли учитель принять свою безалаберную ученицу?

Болеслав, словно не чувствуя напряжения вокруг, шагнул к ручью и спокойно начал снимать поклажу с усталых лошадей. Однако внимательные черные глаза проводников отметили, что спутник госпожи не сделал и шага в сторону незримой границы.

Устроив лагерь, проводники неслышно растворились в травах, оставив у воды палатки, развьюченных лошадей и закопченный лист железа с небольшой вязанкой топлива.

Убедившись, что проводники удалились, Леслава моментально разделась и вошла в холодную воду ручья. Торопливо смыв грязь и пот, она скрылась в палатке от прохладного вечернего ветерка, подсушила кожу полотенцем и принялась восстанавливать женскую привлекательность с помощью прихваченных в гостиничном магазине притираний.

Тем временем Болеслав, присев у крохотного костерка, спиной к воде, неторопливо помешивал в котелке суп из концентратов и ждал очередного поворота событий. Группа захвата скрытно передвигалась следом за путешественниками, но сотрудникам отдела особых операций будет трудно отыскать вход в эту долину без его маяка. И эти проводники — таинственные узкоглазики — не называли своих имен, но могли стать опасными противниками в случае захвата..

Заходящее солнце наполняло долину золотистыми и алыми сполохами, тягучие краски заката раскрасили воду, пробились сквозь стены палатки и разогрели кожу прихорашивающейся женщины. Натянув кокетливый чистый комбинезон и полюбовавшись собой в маленькое зеркальце, пани Леслава пожелала окончательно привязать к себе красавца мужчину, а заодно и накормить местных духов сильным выплеском эмоций. Где-то в глубине ее внезапно воспылавшего либидо пряталась мысль о том, что хороший секс может истончить преграду миров, и тогда помощь учителя не понадобиться. Да и тело она подобрала славное, вот бы еще капельку пронзительной нежности этому решительному голубому взгляду…

Болеслав.

Самый молодой сотрудник Андрея Николаевича не зря ел свой хлеб. Даже сидя спиной к палатке, он уловил момент, когда пани решилась пойти в атаку. Немедленно поднявшись, Болеслав скрылся в зарослях рогозы, расстегивая многослойную туристическую куртку, стягивая хлопковый свитер и белье, а пару минут спустя мужчина с головой погрузился в ледяную воду ручья, выдавая посиневшими губами нечто нецензурное.

Когда полячка танцующей походкой подошла к костру, ей осталось лишь сжать тщательно подкрашенные губы: образец мужественности, стуча зубами на ветру, кутался в плед и прихлебывал горячий чай из литровой кружки:

— Вы прекрасны, моя пани, — мужчина кинул на даму восхищенный взгляд, — будем ужинать?

— Будем! — мрачно ответила женщина и, поймав недоуменный взгляд своего спутника, принужденно улыбнулась: — а к чаю у меня есть восхитительные коржики с джемом!

Болеслав расцвел в прекрасной наивной улыбке и протянул восхитительной полячке наполненную горячим супом миску:

— Обожаю джем!

Геле

Этой ночью Балсан просто обнимал меня, согревая своим теплом. Я прижималась к нему, наслаждаясь близостью. Зная, что здесь и сейчас ничего не будет, я набралась смелости подразнить своего голубоглазого мужа: прижавшись округлостями к его паху, чуть-чуть поерзала и радостно уловила сбившееся дыхание. Я ему не безразлична! В ответ Балсан положил свою руку мне на грудь и начал бережно играть сосками сквозь тонкую рубашку. Вдоль спины пробежала волна тепла, я закусила губы, чтобы не выдать своих ощущений стоном. Муж наклонился к моему уху и тихонько прошептал:

— Не дразни меня, мое сердце, — а его руки продолжали бродить по моему телу — лаская, нежа, распаляя.

Потом Балсан целовал меня в шею, щекотал дыханием ухо и долго-долго гладил, давая успокоиться току крови. Даже прекратив ласки, он не выпустил меня из объятий:

— Спи, радость моя, спи, веселье моей души, — нашептывал он, поправляя одеяло.

Я проваливалась в дрему и снова, рывком, просыпалась от горячечного шепота Гампила. Измученный зеленоглазик спал беспокойно: вертелся, постоянно пытался раскрыться, приходилось кутать его снова, и к утру я уснула совершенно мертвым сном.

Утро многое изменило в моей жизни — я проснулась в объятиях Балсана, а Гампил зябко жался к нам, упираясь в мои бедра острыми худыми коленями. Я привычным движением поправила одеяло и…наткнулась на обиженный взгляд карих глаз! Дэлэг молча поставил на пол поднос и вышел, резко дернув плотную занавеску. Убедившись, что Балсан и Гампил спят, я неслышно встала, накинула просторный халат, который тут носили каждый день, и спустилась вниз.

Дэлэга нигде не было. Ёши спокойно таскал под навес веники из незнакомых мне веток, няня хлопотала на кухне, что-то напевая себе под нос. Я же, неосознанно пародируя маму, вздохнула и пробормотав:

— Глупый мальчишка! — полезла на указанный мне нянюшкой холм.

Дэлэг был наверху. Сидел на краю обрыва, свесив ноги в овраг, и смотрел на прилепившиеся к скалам домики. Пыхтя и отдуваясь, я добрела до макушки, а потом плюхнулась на короткую жесткую траву рядом с ним. Помолчали. Я не знала, что говорить. Оправдываться? Незачем, Балсан старший, и мы с ним не нарушили ни одного местного обычая. Гампил в нашей постели тоже не являлся чем-то необычным, многие замужние женщины хвастались мне, как устают в праздники, когда все мужья собираются дома и ночуют с ними.

Под руку мне попала деревянная трубочка с дырочками, может, свирель или дудочка — я не разбираюсь в названиях музыкальных инструментов. Подумав, я протянула ее Дэлэгу:

— Сыграй!

Он взял дудку не глядя на меня, и заиграл. Музыка жаловалась, буквально плакала голосом маленького мальчика: не дали красивую новую игрушку! Забыли! Обидели! Я заслушалась и неожиданно принялась подпевать мелодии без слов. Мое «а-а-а-а», разбивало жалобы дудочки в пух и прах! На каждую унылую протяжную ноту я успевала спеть две-три задорных коротких нотки, вызывающих желание потанцевать. Постепенно Дэлэг подхватил мелодию, и закончили мы дуэтом.

Опустив свирель, музыкант неожиданно потянулся ко мне, но не поцеловал крепко в губы в знак примирения, а уткнулся носом в мою ладонь:

— Спасибо, Геле! Ты права, у меня нет повода грустить!

Счастливец, вот бы мне кто такое сказал! Улыбнувшись, я дернула парня за роскошные кудри:

— Пойдем домой, Дэлэг, пора завтракать.

При этих словах наши животы дружно булькнули, намекая, что пора подкрепиться.

С холма мы спустились вдвоем. Дэлэг больше не пытался облапать меня, он улыбался, шутил, оказывал знаки внимания, но теперь чаще смотрел в глаза, чем в слишком широкий ворот халата, и это было приятно. У дверей дома нас встретил Балсан. Голубоглазик бросил суровый взгляд на младшего брата, потом более мягкий, почти нежный, на меня, и жестом пригласил нас в дом:

— Гампил еще спит, Геле, тебе надо поесть.

Я ласково улыбнулась своему мужчине, погладила ладонью его подбородок:

— Доброе утро, Балсан, ты уже ел?

Хмурый голубоглазик смягчился:

— Еще нет, ждал вас.

— А Ёши? — я оглянулась в поисках младшего члена семьи, и, как всегда, обнаружила его в самом темном углу.

Все вместе мы уселись на возвышении, а няня и Ёши принесли подносы с едой. Балсан вновь кормил меня с рук, и я наелась быстрее остальных. Отодвинув в сторону пиалку с чаем, я вновь принялась рассматривать Ёши: худенький, гибкий, ловкий парень и явно грезит о цирке, хорошо бы ему помочь.

— Балсан, а кто управляет цирком? — поинтересовалась я, намазывая лепешку медом и подавая голубоглазику.

— Обычно хозяин повозок и лошадей, — пожал в ответ плечами старший, принимая мою заботу.

— А какой цирк ближе всего? — продолжила я расспросы, замечая, как насторожился Ёши.

— Летом они не стоят на месте, бродят туда-сюда, а вот зимовать возвращаются в родные селения, — рассеяно ответил воин, облизывая мои пальцы. — Но ближе всего, пожалуй, цирк Драпри, это ниже по течению нашей реки.

— А когда они набирают новых акробатов? — теперь я намазала кусок для няни.

— Кто знает, — пожал плечами Балсан, — зачем тебе это, Геле?

— Да вот думаю, что Ёши мог бы поступить в труппу, — ответила я, — он сильный и гибкий, красивый, там он сможет многому научиться.

— Отцы хорошо научили Ёши, — немедленно нахмурился Балсан.

Я поспешила исправиться:

— Там он сможет больше видеть разных людей…

— Ёши не зря научили бояться людей! — совсем рассердился голубоглазик, — каждый дряхлый пень, который видит его глаза, пытается убить моего брата!