— Балсан, — я растерялась, не думала, что мужчина отреагирует так, — но Ёши хочет научиться выступать! А в цирке много акробатов, его не дадут в обиду!

— Нет! — Балсан хлопнул ладонью по низкому столику так, что подпрыгнул тяжелый медный поднос, — пока я жив, мои братья не будут подвергаться опасности!

Закончив свою речь, голубоглазый воин сошел с возвышения, а потом вообще ушел на улицу. Я подползла на коленях к повесившему нос пареньку:

— Прости, Ёши, я хотела как лучше, думала, что ты сможешь обучиться и выступать.

Ёши шмыгнул носом и утер рукавом предательские слезы, а няня тотчас подала ему большой кусок сладкой лепешки — заесть обиду. Только Дэлэг задумчиво рассматривал свою пиалку, а потом заговорил:

— Геле, скажи, ты правда отпустишь меня петь вместе с учителем?

Я удивленно обернулась к нему:

— Конечно! Это же твое призвание — петь, веселить и учить людей!

Кареглазик снова попытался что-то разглядеть в моих глазах, а потом проговорил:

— Я знаю, как можно помочь Ёши.

— Как? — я вся обратилась в слух.

— Ему нужно отыскать учителя, кого-то, кто раньше работал в цирке, — спокойно сказал Дэлэг, отпивая глоток соленого чаю.

Я едва не захлопала в ладоши, услышав замечательную идею, но потом остановилась:

— Дэлэг, но Балсан не пустит Ёши жить в другом месте!

— А ему и не надо уезжать, — музыкант красиво тряхнул каштановыми кудрями, — старый Омобоно живет в нашей деревне, когда-то он был жонглером в цирке Кампедус!

Мальчик с разноцветными глазами забылся и уставился на нас, ловя каждое слово.

— И как убедить этого Омобоно взять Ёши в ученики? — поинтересовалась я, подвигая кареглазику миску с острыми перчиками в меду.

— Если попросит новобрачная, старик просто не сможет отказать, — задумчиво проговорил Дэлэг, выбирая самый лакомый, по его мнению, кусочек.

— А еще я слышала, что Омобон любит слушать пение певчих птиц, — добавила нянюшка, угадав, куда клонит кареглазый красавец

Ёши встрепенулся:

— Я знаю, где живут щеглы и славки, — неуверенно проговорил он.

— Отлично! — я стремилась поддержать парня, — поймай птиц и посади в клетку, а когда поймаешь, скажешь нам и, мы с Дэлэгом сходим к Омобону!

— А Балсан? — Ёши все еще был неуверен.

— Думаю, Балсан позволит тебе учиться, если ты будешь жить дома, — вздохнула я, вновь растрепав волосы самого младшего в доме.

— Хорошо, — одними губами произнес мальчик и уткнулся в свою плошку.

Я же, посчитав завтрак законченным, пошла наверх — проведать Гампила.

Пани Леслава

К неудовольствию полячки, ужин затянулся. Болеслав ел неторопливо, словно совсем закоченел. Леславе даже пришлось укрыть его еще одним одеялом и собственноручно заварить чай! Немного обогревшись, Болеслав немедля удалился в сторону от лагеря и оделся. Вернувшись к «столу», мужчина пожаловался на ледяную воду и печальные последствия купания.

— Даже мой восторг вами, прекрасная пани, совершенно увял в этой ледяной воде! — жаловался мужчина, стуча зубами.

— Вам нужно скорее согреться, пан! — пани заговорщицки улыбнулась и вынула из рюкзака плоскую бутылку бальзама на семи алтайских травах.

По ее опыту, эта забористая настойка бросала к ее ногам и более стойких мужчин. Болеслав не отказался от «капельки лекарства» в чай, но ел по-прежнему степенно. Поторапливая события, пани кокетничала, стреляла глазами, стараясь вызвать в Болеславе мужской интерес, но, к ее разочарованию, красавец, доев суп, начал откровенно зевать, и буквально «клевал носом» над чашкой чаю.

Женщина всячески пыталась растормошить мужчину: рассказывала многозначительные анекдоты, «пугалась паука», жаловалась на холод, вспоминая индейцев под одним одеялом, но безуспешно: когда угли в костерке покрылись толстым слоем пепла, Болеслав уже похрапывал, свернувшись калачиком на скудной травяной подстилке.

Изощренно выругавшись, Леслава раздраженно накрыла бесполезного самца пледом и ушла в палатку.

Андрей Николаевич

Девушка, очутившаяся в теле Леси, поправлялась на удивление быстро. Через пару дней она свободно говорила на русском, хотя ее речь казалась чересчур правильной и старомодной. Обучившись бытовым навыкам, Леся-Геле смогла объяснить, что чувствует себя плохо в «каменном доме». Поговорив с женой, Андрей Николаевич забрал девушку из больницы и увез на дачу.

Там, в крохотном садовом домике, «потеряшка» освоилась моментально — готовила в летней печи, под навесом, привечала любую живность и в целом была довольна жизнью.

Больше всего и братьев Леси, и ее родителей поражали неожиданно проявившиеся способности общения девушки с собаками. Прежде Леся относилась к любым представителям семейства псовых с опасливым уважением и не стремилась гладить чужих, особенно крупных псов. Теперь же все окрестные дворняжки собирались у ворот дачи, ожидая, когда выйдет Хозяйка.

Леся не особенно кормила их, не часто ласкала, но каждая мелкая или крупная псина считала своим долгом явиться к ней на глаза. Конечно, соседей возмущала бесконечная «собачья свадьба» у забора, но ничего сделать с этим не смог ни перец, ни керосин, щедро выплеснутый у калитки.

Озадачившись, отец Леси свозил девушку на учебный полигон местной кинологической службы. Там сперва скептически фыркнули, а потом уцепились за новый безусловный талант с удвоенной силой. По результатам испытания девушка стала тренировать розыскных собак в компании бравых парней из особого отдела, а Андрей Николаевич и Екатерина Сергеевна продолжали искать возможности возвращения дочери.

Геле

После завтрака день наполнился заботами: Ёши, вдохновленный нашей идеей, принес целый пучок конского волоса, наплел из него тонких, почти незаметных петель-силков и ушел на пастбище ловить птиц. Дэлэг вместе с няней занялись варкой овечьего сыра. Рассерженный Балсан так и не вернулся в дом, но Дэлэг успокоил меня, сказав:

— Не беспокойся, Геле, Балсан сейчас на пастбище. Дров принесет, или Ёши поможет, поработает до пота и успокоится.

В словах кареглазого красавца была уверенность, так что я воспользовалась моментом и поднялась в спальню. Оказалось, что Гампил уже пришел в себя и, несмотря на ужасную слабость, был готов поесть и умыться. Я накормила его жидкой кашей, приправленной маслом и патокой, умыла и причесала длинные светлые волосы:

— Хочешь, заплету косу?

Я сидела возле кровати, на полу, устланном войлоком, любуясь тем, как переливается на золотистых прядях солнечный свет.

— Хочу, заплети, — Гампил свесился с ложа и заглянул мне в лицо.

Взяв гребень, я собрала волосы, пропуская их сквозь пальцы:

— Красота!

Зеленоглазик поморщился в ответ:

— У меня были самые длинные волосы в Айдир Нилэг, а теперь…

— Поправишься, и волосы снова отрастут, — утешила я его, закрепляя кончик косы потрепанной вышитой лентой.

— Ты не понимаешь, — Гампил прикрыл глаза, словно от невыносимой боли, — длинные волосы, это статус. Чем длиннее волосы, тем сильнее маг, тем больше сил ему доступно.

— Не расстраивайся, — я вспомнила расхожую шутку своего мира, — волосы не зубы, отрастут.

Разогнув затекшую спину, я полюбовалась собственной работой, потянулась, и тут увидела:

— Гампил! — прошептала я, сама не веря, — у тебя двигается лицо!

Не поверив мне, парень схватил себя за щеки и начал гримасничать, а у меня просто слезы подступили к глазам. У папы была дальняя родственница, упавшая в юности с велосипеда. От испуга у девушки парализовало лицевые мышцы. Холодную маску тети Ангелины с трудом выносили взрослые, а дети начинали плакать, хотя женщина была недурна собой. Так что я вполне понимала, каково это, жить с бесстрастной маской вместо лица.

От осознания произошедшего у Гампила тоже увлажнились ресницы и, скрывая это от меня, он откинулся на подушки:

— Принеси мне попить, Геле, — попросил он.

Я тут же спустилась в кухню, обрадовала няню и Дэлэга, а еще прихватила кувшин с водой и немного сладостей — хотелось поднять Гампилу настроение. Когда я вернулась, зеленоглазик уже успокоился. Напоив его, я присела рядом и от скуки принялась плести шнурок, используя вместо вилки кое-как обструганные кухонным ножом веточки.

Гампил долгое время тихо лежал под толстым ярким одеялом. Не скажу, что я большая искусница, но запутать несколько крепких шелковых ниток могу. Гампил понаблюдал за моими действиями некоторое время, а потом предложил сделать для меня новую аккуратную «вилку». Конечно, мне пришлось принести ему инструменты, какие-то брусочки, сложенные в отдельном закутке, и старую потертую кожу, вместо передника, но через пару часов я стала обладательницей красивой резной «вилки» и парочки челноков.

За работой и разговорами день пролетел незаметно: во время отдыха Гампил учил меня управлять силой духа, показывал, как нужно правильно дышать и распределять по телу разные виды энергии. Когда солнце почти спряталось за снежными вершинами, няня позвала нас к столу. Гампил начал неуверенно вставать, но в спальню пришел Балсан и просто унес брата вниз. На меня Балсан даже не посмотрел.

За столом я почти ничего не ела — мой голубоглазый муж смотрел в сторону, и все удовольствие от приятного дня покрылось пылью обиды на его равнодушие. Остальные братья заметили, что между нами не все ладно, но отреагировали по-своему: Ёши искренне огорчился. Парень наловил птиц и успел показать мне ажурную клетку-корзинку из толстых травяных стеблей, полную шустрых щеглов и чечеток.

Дэлэг, напротив, начал демонстративно подкатывать ко мне, подкладывать лучшие кусочки, ловить пальцы. Только на этот раз я видела, что он не всерьез — парень просто решил заставить ревновать Балсана.

Гампилу было трудно сидеть за столом. Его тело еще не отошло от шока внезапной боли, да и возвращение магических сил потребовало от организма всплеска ресурсов. Так что я села ближе к зеленоглазику и помогала ему есть.

Няня неодобрительно качала головой, мне показалось, что после ужина она непременно попытается объяснить что-то Балсану, а мне этого совсем не хотелось. Зачем? Балсан по-своему прав. Он много лет берег братьев, он имеет право защищать их по-прежнему… Только я все равно схожу к старому жонглеру!

С такими мыслями я и поднялась в спальню. И башмаки ничьи не взяла!

В спальне было темно — окна прикрыты ставнями, в жаровне у постели дотлевают угли, уже подернутые слоем невесомого седого пепла. За прошедшие недели я наловчилась пользоваться возможностями дома: небольшой лопаткой разворошила умирающий жар, добавила углей из ведерка, а когда пламя весело заплясало, поставила на жаровню медный кувшинчик с закопченным боком — согреть воды для умывания перед сном.

Пока вода грелась, я приготовила полотняные салфетки, которые здесь заменяли мочалки, и большой кусок полотна — вместо полотенца. Мыло тут было двух видов: синяя глинистая паста, которая отлично очищала кожу, и порошок из корня неизвестного мне растения. Порошком, разведенным горячей водой, здесь мыли волосы.

Плеснув кипяток в медный таз с холодной водой, я умылась, ополоснула ноги, натянула свежую рубашку и забралась под одеяло. Няня мне объясняла, что грязную воду здесь обычно выплескивали прямо из окна на земляную крышу сарая или поливали цветы, растущие в больших горшках рядом с домом. Но в этом доме один из отцов устроил под окном кожаную воронку, соединенную с «трубой» из дырявых горшков. Так что в теплое время года обмылки аккуратно стекали в маленький огородик, спрятанный за домом.

Одной в постели оказалось неожиданно просторно и …холодно. Покрутившись, я свернулась клубочком, закуталась в одеяло и стала прислушиваться к звукам, доносящимся с первого этажа. Вот побрякала посуда — няня и Ёши убрали со стола. Вот звук шагов и плеск воды — Дэлэг вышел проверить домашний скот и решил долить воды в поилки. Когда лестница заскрипела под тяжелыми от двойной ноши шагами, я притаилась, делая вид, что сплю.

Балсан вошел, неся на руках Гампила. Судя по ровному дыханию, зеленоглазик уснул за столом, и старший брат переместил его в самое удобное для сна место. Вот хрустнули, проминаясь, меха, зашуршало одеяло, звякнула чашка с водой или крепким отваром… Я почти перестала дышать — неужели уйдет? Нет, обошел постель и …лег на пол! Мне стало так обидно, что не удержалась — хлюпнула носом!

— Геле? — Балсан тотчас поднялся и потянул к себе одеяло, пытаясь в слабом свете жаровни заглянуть мне в лицо.

Я сопротивлялась, а слезы хлынули просто рекой!

— Пусти, уйди! — несвязно отбивалась я, прячась в подушки, — не нравлюсь, зачем вообще лез?

Голубоглазик так растерялся, что выпустил одеяло и дал мне в него укутаться, а потом вдруг сгреб в охапку:

— Геле…

Брыкалась я не долго — быстро сдалась под напором ласковых слов и поцелуев.

— Балсан, не сердись на меня, — попросила я, набираясь смелости, чтобы самостоятельно изучить мужское тело наощупь.

— Я не могу сердиться на тебя, золотая бусинка, — Балсан поцеловал мое колено, и поднял голову: — я сердился на себя. Мне давно стоило понять, что у братьев своя дорога.

Притихнув, я прижалась щекой к его широкой груди, потом согрела дыханием плотную загорелую кожу и прошептала:

— Ты защищаешь всех нас, это твой путь.

После примирения мы дружно решили, что разговоры сейчас лишние и, дабы не беспокоить спящего Гампила, расположились на полу. Одеяло и пара ковриков — не самая лучшая подстилка, спину я немного натерла, но все искупила бережная нежность моего мужа.

Даже колечко, которое все еще беспокоило его, Балсан позволил мне ощупать без возражений. Почему-то такая степень доверия заставила меня хлюпнуть носом, голубоглазик принялся меня утешать, прижался сзади, и…В общем, угли жаровни вновь разгорелись от движения воздуха, вызванного ритмичным качанием наших тел.

Мы плавились от взаимной нежности, казалось, ласкам не будет конца, но усталость все же взяла свое: когда лежать на полу стало неудобно, мы вернулись в постель. Гампил спал. От радости примирения и усталости мы заснули моментально.

Андрей Николаевич

Папу Леси вызвали «на ковер» к высокому начальству, подержали у двери кабинета, как пойманного с сигаретой школьника и строго вопросили: на каких основаниях бывший подполковник разбазаривает ресурсы?

Андрей Николаевич набычился и, глядя в бесцветные глаза генерала, высказался коротко и ясно: вспомнил «просьбу» начальства, связанную с пани Леславой, припомнил все моменты, когда его дочери угрожала физическая опасность, обрисовал планы пани на инструктора и группу студентов. А потом жестко поинтересовался:

— Что бы сделали Вы для своего ребенка?

Генерал тотчас «сдал назад» и пустился в длительные рассуждения о том, что, конечно, с точки зрения вышестоящих, подчиненный перегнул палку. Да что поделаешь, ясно ведь, что о дочке волнуется, вот и нервничает. Выговаривая все это, генерал прекрасно понимал, что финансово группа быстрого реагирования, работающая под прикрытием охранной фирмы, себя обеспечивает, так что, нет у него рычагов давления на подполковника. Если он решил закончить операцию, значит, сделает это!

Тяжело вздохнув, начальство решило «возглавить парад» и «дало добро» на продолжение операции. Но с особой оговоркой — пани не калечить, а по завершении путешествия доставить в отдел изучения аномалий.

Покинув высокий кабинет, Андрей Николаевич упрямо тряхнул головой — Лесю он отстоял, точнее, не доложил «наверх» о том, что в ее теле живет другая девушка. И про зеркальце, в котором иногда мелькала черноволосая девушка на фоне гор, умолчал. Но не это беспокоило отца Леси — время стремительно утекало. С каждым днем изображение в зеркальце появлялось все неохотнее, а порой оно и вовсе скрывалось за невесомой туманной дымкой.

Выйдя из здания, Андрей Николаевич посмотрел на едва вставшее над горизонтом солнце, потом сел в машину, за рулем которой сидел крепкий молодой парень в поношенном «камуфляже»:

— Куда сейчас, командир?

— В контору, Саша.

Боец, не задавая вопросов, начал выезжать на боковую улочку, загруженную поменьше чем центральный проспект, а глубоко задумавшийся начальник вдруг попросил:

— А потом давай в монастырь заедем, хочу…проконсультироваться.

Боец сочувственно кивнул и вновь вернул внимание дороге. Командира можно понять — единственная дочка едва не погибла, а виновница аж на Алтай улепетнула! Надо высшие силы поблагодарить за возвращение кровинушки.

Пани Леслава

Испытав невероятное разочарование от того, что все ее планы относительно Болеслава пошли прахом, пани Леслава решила не терять даром времени и принялась задабривать местных духов обильными приношениями. В ручей бросила монетку, в глубину кустов высыпала пригоршню семечек, а на пару невысоких узловатых деревьев повязала яркие атласные ленты. Убедившись, что местные духи не собираются изгонять ее немедля, пани спустилась к воде и на мелком белом песке начертила круг. Потом выложила этот же круг окатанными камушками и заполнила середину самыми разными приношениями. Опустившись на колени, женщина затянула длинную молитву, призывая на помощь духов воздуха и воды.

Время шло, а духи не торопились ответить. Наконец пани устало откинула со лба волосы и замерла: не ясно как попавший в россыпь приношений уголек, разгораясь, жадно пожирал угощение. С огнем связываться опасно, но в душе пани затеплилась надежда: а вдруг Леся уже отыскала Тадеуша? Прошептав короткий наговор, Леслава капнула в огонь капельку крови.

Пламя пыхнуло дымным чадом и позволило на миг увидеть смуглую девушку под ворохом ярких одеял. Тонкие черные косы, украшенные кораллом и бирюзой, прихотливо извиваясь, переплетались с длинными растрепанными прядями цвета соломы. А за плечом спящей девушки проглядывал коротко стриженый затылок еще одного мужчины.

— Леся! — строго окликнула крестницу пани.

Сон девушки был так крепок, что звать пришлось неоднократно. Наконец узкие темные глаза приоткрылись, а потом и распахнулись:

— Пани Леслава, — безупречная вежливость стала единственной броней Леси.

— Я детка, я, — Леслава нехорошо усмехнулась: — вижу, ты уже прошла инициацию…

Крестница проигнорировала вопросительную интонацию крестной и довольно жестко заявила:

— Тадеуша я не нашла.

— Найдешь, — уверила ее Леслава, — а когда найдешь, громко позови меня по имени. И учти, без маяка твоя душа будет болтаться без толку, а там и развеется, если до тела не доберется.

— Могу и не искать, — взбрыкнула Леся, — могу здесь остаться.

— Не смеши мою обувь! — немного неуклюже перевела поговорку пани, — остаться среди дикарей, кое-как выживающих натуральным хозяйством? Хочешь молоть зерно камнем, выплевывать зубы и стать старухой в тридцать лет, или умереть первыми родами?

Лесю явно передернуло от ужаса, а пани старательно надавила:

— Полагаю, твои мужчины еще не успели показать себя во всей красе, но в отсталых сообществах принято иметь много детей.

Леся молчала, огненное колечко потрескивало, сужаясь и, пани поспешно завершила разговор:

— Ищи Тадеуша, и помни, времени осталось мало! — плюясь искрами, дары догорели, и тоннель схлопнулся окончательно.

Ежась на ледяном ветру, пани Леслава уничтожила все следы костра и, еле передвигая ноги, потащилась в палатку — пробой, как всегда, взял много сил. Нужно поспать.

Болеслав, скорчившийся под тонким пледом, незаметно отключил веб-камеру и вытянулся, засыпая по-настоящему.

Геле

Пробуждение было странным, я не думала, что уже проснулась. На низкой жаровне с гудением плясал огненный круг, а в самом его центре виднелось лицо крестной. У меня екнуло сердце. Разговор был тяжелым — я едва сдерживалась, чтобы не нагрубить, а пани Леслава явно тяготилась необходимостью открывать мне истинные причины ее привязанности ко мне. Но поговорить нам пришлось.

Во время переговоров я все время опасалась, что мой голос разбудит мужей — как мне им объяснить появление пани Леславы? К счастью, мужчины спали крепко, а из слов лёли я поняла, что времени у меня осталось мало. Ее глаза казались безумными, рот некрасиво кривился, когда она требовала отыскать Тадеуша, мне было невероятно трудно противостоять ее бешеному натиску.

К моему облегчению, все закончилось неожиданно и быстро — угли на жаровне затрещали, пыхнули неприятным дымком с привкусом пластика и бумаги, а потом погасли вместе с удивительным «окном» в мой родной мир.

Уснуть сразу после «встречи» с крестной мне не удалось — я все думала, как мне, практически не выходящей из дома, отыскать Тадеуша? Когда за окном стало совсем светло, и во дворе глухо залаяли собаки, приветствуя Ёши, я, наконец, уснула. Точнее, провалилась в мерзкую липкую дрему, от которой наутро болит голова и все тело покрывается противным холодным потом.

Во сне я убегала от Леславы и попадала в объятия крепкого высокого мужчины. И вырваться из сильных рук не получалось, и Леслава нагоняла и…Проснулась я вся в слезах. Балсан сидел на корточках у постели с пиалой горячего чая. Я так и не привыкла пить чай соленым, но на этот раз с восторгом схватила пиалу и выпила все одним махом! Потом закашлялась, в ужасе представляя, как все немедля рванет назад, но ничего ужасного не произошло — приятный, немного терпкий травяной чай был приправлен молоком и медом, а не маслом и солью.

— Спасибо, Балсан, — прохрипела я, убирая от лица ладони, пытаясь посмотреть, что твориться вокруг.

Оказалось, что под спину меня поддерживает вполне бодрый Гампил, а у дверей маячит Дэлэг с кувшином воды наготове.

— Что случилось, Геле? — спросил зеленоглазик, подавая мне влажное полотенце: — ты плакала.

— Дурной сон, — ответила я, утирая припухшее лицо.

— Мы можем помочь, — Гампил медлил, — твои каналы открылись, и я полностью восстановился. Теперь я могу заклинать духов, а Дэлэг умеет приманивать хорошие сны.

— Мне нужно отыскать человека со шрамом на левой руке, — призналась я, — только я не знаю, как он выглядит и сколько ему лет. Просто мужчина со знаком звезды на ладони.

Балсан и Гампил переглянулись и оба уставились на меня. Взгляды их не внушали оптимизма: примерно так папа смотрел на маму, когда выяснялось, что ей придется встречать делегацию мужчин-хронистов, а потом еще и опекать их несколько дней.

— Зачем тебе астролог, Геле? — подозрительно ровно спросил Балсан.

— Так вы его знаете? — обрадовалась я.

— Все знают, что дети, получившие до двенадцати лет знак звезды на теле, становятся астрологами, — еще ровнее и суше произнес голубоглазый, нехорошо прищурившись.

— Мне надо передать ему слова моей крестной, — пожала я плечами.

Сил на новую ссору не было, да и чувствовала я себя разбитой и замерзшей. Гампил, словно зная это, начал массировать мне руки, нажимать какие-то точки на шее, на ушах, а Балсан все не унимался, хмуря свои выразительные темные брови.

— Чьи слова, Геле?

Вот я задумалась — здесь ведь поклоняются другим богам, и понятие «крестная» не существует.

— Я должна передать слова духовной сестры моей матери, — попыталась я переиначить свои слова.

Мужчины переглянулись, чуток расслабились, но прищур Балсана остался тем же. Я опасалась подробных расспросов, потому как была уверена, что мужья не захотят отпускать меня назад, в мой мир, а мне после слов пани Леславы стало страшно здесь оставаться.

На мое счастье, мужчин отвлек Дэлэг, спевший под окном шуточную частушку о том, что работы полон дом, а лентяи все нежатся на перинах, бросив заботы на младших братьев. Балсан немедля высунулся в окно и погрозил шутнику кулаком. Гампил непривычно бодро зашуршал просторной одеждой, выбираясь из вороха одеял. Я тут же залюбовалась его татуировкой, даже потянулась обвести цветок кончиком пальца — так удивительно красиво выглядел рисунок на коже. Балсан немедля кинул на брата ревнивый взгляд, но в это время с улицы раздался звон колокольчика, громкое блеянье коз и бурчание Ёши, потом вновь залаяли собаки… В общем, все отвлеклись и забыли о разговоре, только я запомнила, что мне нужен астролог.

Собравшись выполнять ежедневные домашние дела, мужья не дали мне спокойно полежать в постели и придумать, как отыскать нужного мне астролога. Сначала Гампил напомнил, что стынет вода для умывания. Потом Балсан принес мне новую рубашку с красивой вышивкой у ворота. Следом няня позвала на кухню, резать роговым ножом странной формы едва отжатый сыр.

Когда мужчины собрались у очага, мы с ней вдвоем стали накрывать и подавать подносы с завтраком для всех. Раскладывая по тарелкам моченые ягоды, добрая женщина вслух радовалась, что я простила мужей и дозволила им провести ночь в своей спальне. У меня заалели уши, когда до меня дошло — няня думала, что Гампил присоединился к нашим любовным играм, и поэтому так хорошо выглядит. Опровергать ее предположение я не рискнула.

После еды Гампил сказал, что нам нужно разобраться с моей силой:

— Для начала обучения лучше всего подходит место у воды. Давай спустимся к реке, — предложил он.

Я не возражала. Гампил сам поставил в известность братьев, на случай, если мы задержимся, и прихватил маленькие косматые коврики из овечьих шкур.

Балсан сдержано кивнул и пристально посмотрел мне в глаза, провожая нас, Дэлэг подмигнул, а Ёши тоскливо глянул на корзинку, полную шебутных птиц. Вот ведь еще забота! Нельзя подвести парня!

У воды было хорошо — жаркое солнце смягчалось тенью невысоких развесистых деревьев, похожих на ветлы. Для прогулки Дэлэг выдал мне тонкий халат из яркой синей ткани, украшенный узкой цветной каймой. Поверх этого халата одевалась юбка с широким поясом, и узкая полоска ткани, похожая на передник. Плюс красный платок с висюльками на голове и небольшой лоскутный коврик в руках.

Придирчиво выбрав удобный плоский камень, Гампил усадил меня, а сам сел прямо на траву, свернув ноги в крендель.

— Твои каналы открылись, Геле, теперь любой монах или астролог могут увидеть тебя издалека.

— А ты? — мне стало интересно.

— А я, — Гампил прищурился, — я найду тебя темной зимней ночью даже на вершине Почтенной Матери, — зеленоглазик указал рукой на массивную скалу за рекой.

Я оценила.

— Получается, мне надо научиться открывать и закрывать мои каналы?

— Да, — Гампил отвлекся на блестящую гладь воды, — не знаю, как тебе лучше объяснить, нужно представить, что ты со всех сторон окружена водой…

Я представила. Вода из мелкой речки, почти ручья неожиданно вспучилась, большим пузырем поднялась в воздух и, долетев до меня, щедро расплескалась! Визжала я с упоением — и от страха, и от холода, а еще больше от обиды. А Гампил — хохотал! Смеялся, ерошил волосы, бил рукой по земле… Рассердившись, я отвернулась от него, сорвала травинку и принялась грызть, чтобы не расплакаться. Смех за спиной стих.

— Геле, прости, я обидел тебя, — зеленоглазый красавец взял меня за плечи, — тебе нужно снять одежду, можешь заболеть. Я отвернусь, надень мой чуба.

Я только кивнула — несколько слоев мокрой одежды неприятно липли к телу. Гампил повесил свой халат на тонкие ветки кустов, я быстро сдернула тяжелые от влаги тряпки и закуталась в мягкую ткань, пахнущую свежим сеном и стружками. На муже остались тонкие шаровары и рубаха, но выглядел он в них великолепно! Мою мокрую одежду мы тоже развесили на ветках, а потом вернулись к обсуждению закрытия каналов.

— С водой не получилось, Геле, представь, что ты сидишь в серебряной крепости, в которую никто не может войти.

Вот теперь мне стало понятно, чего хотел зеленоглазик: нужно было представить себя под зеркальным колпаком! Я тут же сделала это, и Гампил неверяще начал ощупывать воздух вокруг меня:

— Как ты это сделала, Геле? — удивлялся он, — я совсем не чувствую в тебе заклинающую!

Потом Гампил показывал мне, как можно сохранить силу, как ее направить, как удержать. От жары и усилий с меня тек пот, да и он быстро растерял живость, так что, позанимавшись еще немного, мы решили искупаться. Вот только как это сделать?

— Купайся здесь, Геле, — зеленоглазик показал мне маленькую песчаную косу возле кустов. — Я посторожу нашу одежду, а потом искупаюсь сам.

Мне безумно хотелось прыгнуть в воду, а Гампил видел меня обнаженной уже много раз — и в мыльне, и в спальне, но я безумно стеснялась его ласкового взгляда. Так что, помявшись, я спряталась за низко свисающими ветками — глупо конечно, но так мне было спокойнее.

Разложив халат на травке, пританцовывая на неровных острых камушках, я вошла в реку. Вода была ледяная. Взвизгнув пару раз, я привыкла и смогла полежать пару минут на песчаном дне, чувствуя, как вода обволакивает мое тело. Мелкие рыбки тыкались в мою кожу, путались в волосах, словно в водорослях. На миг я потерялась в пространстве и времени, чувствуя, что парю. Вода уже не казалась холодной, глаза начали закрываться сами собой…

К счастью, Гампил был настороже и, вломившись в воду, вытащил меня ровно в тот момент, когда мои раскрытые глаза увидели небо сквозь тонкую пленку воды.

Очутившись на берегу, я начала откашливать воду из легких и желудка, меня бурно рвало, текли слезы, слюни, сопли, а Гампил держал меня за плечи, кутал в свой халат и бессильно ругался:

— Чувяк дырявый! Халат драный! Надо ж было забыть!

Из его бессвязной речи я поняла, что меня пытался забрать себе некий водный дух, какой-то аналог водяного, который любит подкарауливать девушек во время купания. Именно поэтому местные красавицы поодиночке на реку не ходят — опасаются утопления.

Прокашлявшись, я боязливо приблизилась к воде — умыться.

— Не бойся, Геле, я этого сына вшивой ослицы прогнал, — успокоил меня Гампил. — Давай помогу тебе.

Зеленоглазик и так не выпускал меня из рук, а тут еще начал сам черпать воду и бережно смывать налипший песок. Я стояла смирно, позволяя ему касаться меня, одного не учла — Гампил все же взрослый мужчина, и вернувшаяся к нему магическая сила потихоньку возвращала и телесное здоровье.

Постепенно его движения стали более плавными, чувственными, а когда я вздрогнула от порыва прохладного ветра, из его ладоней ударила струя теплого воздуха, обволакивая и нежа озябшую меня. Это стало чем-то совершенно необычным — не просто теплые руки, скользящие по холодной коже, а теплый поток, мурашками разбегающийся по телу. К щекам быстро прилила кровь, я закусила губу, стараясь не стонать в голос, когда Гампил опустился на брошенную одежду, согревая поцелуями мои озябшие колени.

Наверное, в этот момент со стороны мы напоминали Пигмалиона и Галатею, но мне не было дела до сравнений, я задыхалась от прихлынувших ощущений, от невероятного восхищения, которое Гампил передавал каждым жестом, каждым взглядом. Он не пытался поставить меня на пьедестал — для него я уже стояла там, снисходя к нему, точно божество. Это смущало и пугало меня, но Гампил поднял на меня серьезные зеленые глаза, полные бесконечного уважения и трепета:

— Геле, прошу тебя, раздели со мной дар Прекраснокосой…

Я не смогла отказать ему. Если бы в его взгляде была похоть, или игривый интерес, то мне не составило бы труда взять свою одежду и уйти, но в его взоре было что-то иное. Он напомнил мне грешника, получившего прощение и, я не посмела нарушить его покаяние.

Позднее второй муж объяснил мне, что был наказан за пренебрежение к женщине, но в тот момент нам было не до разговоров.

Продолжая согревать меня теплом своих рук, Гампил одним жестом раскинул одежду на траве. Потом «плеснул» на самодельное ложе теплом из ладоней, и возложил меня на этот алтарь, благоговейно касаясь губами моих глаз и волос.

Его руки, губы, все сухощавое, едва наполнившееся силой тело горело и пылало желанием доставить мне удовольствие! Любая ласка, любое прикосновение, все было для того, чтобы подвести меня к взрыву чувств и тем испросить прощения у мирозданья.

Гампил отдавал все без остатка, ничего не оставляя себе. Благодаря его усилиям я растворилась в бесконечности неба, ощутила тяжесть земной плоти, легким ветром взметнулась над костром… И приземлилась в объятиях своего зеленоглазого мужа. Тяжело дыша, он прижался лицом к моему боку, позволяя мне запустить пальцы в его растрепавшиеся волосы.

— Геле, — только и смог прошептать он, убедившись, что я не отталкиваю его.

Я промолчала. Боялась, что голос изменит мне. За меня говорили мои руки и губы.

Мы провели у реки не меньше часа, неторопливо обнимаясь и целуясь после перенесенной совместно чувственной бури. Я изучала тонкие линии шрамов, перебирала резко выступающие позвонки на худощавой спине, а Гампил отвечал поцелуями, прижимаясь ко мне всем телом в поисках того тепла, которого не может дать костер.

После мы неторопливо оделись. Тело казалось отяжелевшим, наполненным, косы растрепались, и мы помогли друг другу переплести волосы. Мой платок совсем промок и помялся, так что я скрутила его в жгут и повязала голову тюрбаном.

На пороге дома нас встретил Балсан. Голубоглазику хватило одного взгляда на мои зацелованные губы, чтобы понять, что произошло. Катнув желваки, старший брат посторонился, пропуская нас в дом. Я испугалась, что сейчас мужчины сцепятся, как мартовские коты, но ничего не произошло — Гампил почтительно поклонился старшему, храня невозмутимую физиономию, и передал ему мою промокшую юбку. Балсан столь же невозмутимо принял кусок мокрой ткани, приобнял меня за талию и повел наверх — отдыхать.

Андрей Николаевич

В монастыре было удивительно приятно: узкие асфальтовые дорожки вились между клумбами, в тени высоких деревьев негромко журчал фонтан. Изредка между опрятными корпусами мелькала худая фигура в рясе и камилавке, но, прежде чем гость успевал присмотреться или что-то спросить, монах или послушник успевал энергичной походкой добраться до двери и скрыться.

Побродив около часа, Андрей Николаевич наконец отыскал небольшую скамейку возле старинного корпуса и присел, пытаясь решить, что и как может сказать игумену, отцу Дионисию. Тут же на другой конец скамьи присел тощенький старичок в потрепанной, обрезанной до колен рясе. Обутые на босые ноги истертые туфли странно смотрелись с полосатыми пижамными штанами, плоская камилавка едва виднелась среди нечесаных седых кудрей, а в бороде явно виднелись хлебные крошки.

Из вежливости отец Леси промолчал и даже не стал отодвигаться, хотя скамеечка была невелика, но тут старичок сам взглянул на него умиленно-детскими голубыми глазами и проговорил:

— Папа дочку потерял, потерял! Жениха для ней сыскал, ой сыскал! А невеста далеко, далеко! Ей там очень нелегко, нелегко!

Андрей Николаевич переменился в лице и попытался сообразить — что это? Шутка старческого разума? Но голубые глаза продолжали смотреть строго и ласково одновременно:

— Покорми птичек, добрый человек, — сказал стари, — птички далеко летают, много знают, глядишь и, дочке весточку принесут.

Тут на руку старика опустилась маленькая невзрачная птичка и, звонко чирикнув, принялась выбирать из бороды крошки. Отец Леси ошеломленно молчал, а старец еще раз повторил:

— Покорми птичек, добрый человек! — и тут же скрылся в какой-то малозаметной щели.

К растерянному гостю подошел крепкий молодой послушник:

— Отец настоятель ждет вас!

— Спасибо! — Андрей Николаевич поднялся и, оглядываясь, пошел в митрополичий корпус, мысленно спрашивая сам себя: «что это было»?

Леся

Наверное, это было странно для местных жителей — лечь спать посреди дня, но я чувствовала себя опустошенной настолько, что не сопротивлялась Балсану. Он быстро раздел меня до тонкой нижней рубашки, укутал в меха, а потом лег рядом, крепко прижав руками:

— Геле, я так испугался за тебя, Геле!

— Так ты знал, за что наказан Гампил? — глаза слипались, но мне было важно узнать правду.

— Знал, — голубоглазик невесело усмехнулся: — когда слуги Каш принесли его, они сказали, что брат должен выжить, чтобы искупить вину. А Гампил бредил во время лихорадки и все мне рассказал.

— А что он сделал с девушкой? — мне вдруг стало холодно и жутко.

— Напился и отверг ее любовь, а потом еще обидел словами, — сказал Балсан и меня чуть-чуть отпустило.

Где-то в глубине души я опасалась, что Гампил мог совершить насилие, это в моих глазах было куда большим преступлением, чем пренебрежение телом.

— Если бы Гампил загладил свою вину подарками или дружбой, его бы простили, но он возгордился, наговорил много злых слов, а Прекраснокосая не любит, когда обижают ее дочерей, — вздохнул голубоглазик. Потом увидел, что я уже не открываю глаз, поцеловал меня в лоб: — спи, Геле, ты спасла нашего брата, и мы будем вечно благодарны тебе.

— Да как спасла, — удивилась я, — он же все сам…

— Богиня дала ему лицо, вырезанное из дерева и, сказала, что ни одна девушка этого мира не посмотрит на него, — Балсан заботливо поправил одеяло, — а тебя он просто полюбил, не смотря ни на что.

Мне было очень приятно это слышать, но я уже спала.

Проснулась я ближе к ужину. Балсана рядом не было, зато был Дэлэг:

— Вставай скорее, Геле, — поторопил меня кареглазый красавчик, увидев, что я открыла глаза.

— Что за спешка, — буркнула я, — спуская ноги на пол.

Дэлэг сглотнул, отвел глаза от моих ног и напомнил:

— Мы сегодня к жонглеры хотели идти.

— А, да, хорошо, — я огляделась вокруг и увидела свои мокрые вещи, развешанные на веревке, — только мне надеть нечего, все мокрое!

Дэлэг закатил глаза с видом: ох уж эти женщины! Но все же принес мне новый комплект из халата и юбки. Пока я умывалась за ширмой и одевалась, красавчик объяснял мне, как надо разговаривать со старым мастером, как и что преподнести ему в дар.

В общем, все было не сложно — говорить почтительно, кланяться низко, просить кротко. В деревню пошли втроем: я, Дэлэг и Ёши. Младшенький нес корзинку с птицами, Дэлэг вышагивал с футляром для инструмента в руках, а мне досталась небольшая корзинка с сыром и сладостями.

В общем-то, я первый раз выбралась так далеко от дома, поэтому жадно смотрела на все, что попадалось по пути. А посмотреть было на что! Узкая тропинка вела вниз, в зеленую долину. Там в изобилии росли трава и деревья, дома поражали яркими росписями и украшениями. А возле дома братьев Церин было много камня, и крохотный огородик — узкие каменные плитки, обрамляющие каждую грядку, удерживали на месте тонкий слой плодородной земли. Нянюшка очень бережно обращалась с каждым кустиком зелени, и учила меня аккуратно поливать растения из маленькой плошки.

Мы медленно спускались по узкой тропе, а я все продолжала крутить головой: здесь было гораздо больше людей. Низенькие изгороди из серого камня служили скамейками старикам и старухам, тут же играли дети, бегали собаки и козлята. Когда мы ступили на пыльную улицу, все внимание обратилось на нас. Я постаралась принять самый равнодушный вид, Ёши непонятно как умудрился спрятаться за корзиной с птицами, а Дэлэг немедля выдвинулся вперед и, слегка улыбаясь, принялся здороваться.

— Долгих лет вам, бабушка Сахнай! Вкусной воды, дядюшка Монпен! Как ты вырос, Титарон!

Постепенно народ вернулся к своим занятиям, и я невольно вздохнула с облегчением. Идти пришлось до противоположного конца деревни. По пути всюду попадались маленькие, словно игрушечные, домики-навесы, украшенные лоскутками и бубенчиками. Часто в этих сооружениях, похожих на кормушки для птиц, стояли чашечки с какой-то едой. Один раз я даже увидела, как девочка лет десяти, серьезно поджав губы, подсыпает в мисочку зерно и что-то шепчет, склоняясь к ярким «воротцам».

Вскоре красивые расписные дома сменились скучными серыми, а потом совсем маленькими почти землянками. В одном из таких домиков и жил старый жонглер. Мы приблизились к домику на расстояние броска камнем, и Дэлэг начал громко кричать:

— Мастер, мастер Омобоно! Вы дома?

В ответ раздался стук, скрип, невнятное, но вряд ли цензурное бормотание, потом в каменной стене открылась щель, и оттуда выглянул неопрятный старик в косматой меховой шапке:

— Ну, чего вам надо? — довольно нелюбезно спросил он.

Парни тотчас вежливо поклонились, воздев руки над головой, а я во все глаза смотрела на старого жонглера, пытаясь сообразить — можно ли ему доверить Ёши?

— Мы пришли к вам с подарками, — сказал Дэлэг, небрежным жестом указывая на корзины, стоящие у ног.

— Кто это решил меня навестить, да еще не с пустыми руками? — ворчливо удивился старик, но посторонился, пропуская нас в дом.

Вот теперь полагалось вступить в дело мне: я первая вошла в дом и поклонилась старику, изобразив рубку дров. Потом вынула из корзинки нарядный шарфик с расшитыми концами (благо, на свадьбу их целый воз подарили) и повесила хозяину дома на шею. Старик удивленно потрогал узорное полотно, поклонился мне в ответ и пригласил сесть на возвышение. Вот теперь мы всей толпой забрались на узкую полку, покрытую колючим засаленным войлоком.

Теперь по обычаю полагалось долго пить чай и вести пустые разговоры, прежде чем что-то сказать о деле, но меня подгоняло нежелание сидеть среди мух и жирных крошек:

— Уважаемый и многомудрый мастер! — я опустила лицо, показывая, что стесняюсь своей наглости. Старик недовольно пошамкал тонкими губами, но промолчал, давая понять, что готов слушать. — Мы принесли вам этих звонкоголосых птиц, этот пряный сыр, эти пышные лепешки и восхитительные сладости, чтобы просить вас о помощи!

Старый жонглер явно онемел от такого бесстыдства — пришла незнакомая ему молодка и грубит с порога! Но, к его чести стоит сказать, что он сдержался и кивнул мне: продолжай!

— Мой младший супруг Ёши желает научиться всему, что может понадобиться в цирке. Я, как супруга, поддерживаю его в этом желании, и прошу вас принять Ёши на обучение.

Старик пожевал кусок лепешки, посмотрел на красиво разложенные подарки, а потом с неожиданной ловкостью ухватил Ёши за подбородок:

— Двоедушный?

Я замерла, думая, что жонглер сейчас с бранью выгонит нас, и мечта Ёши осыплется к нашим ногам. Я даже успела подумать о том, что надо бы попросить у Балсана успокоительные травы для парня — подросток ведь еще, может и сорваться…

— Что ж, парень, я тебя возьму! — старику явно понравились наши ошеломленные физиономии, — только жить будешь здесь, а к жене раз в пяток дней бегать, чаще не получится!

У Ёши на глазах заблестели слезы, Дэлэг расплылся в улыбке и принялся радостно лупить брата по плечам, а мне оставалось только низко поклониться и высказать длинное благодарное славословие. Впрочем, от благодарности старик отмахнулся:

— Посмотришь еще, красотка, что без мужа в доме тяжело, сама поди прибежишь потом назад отпрашивать. Только у нас все строго: пока не выучу — не отдам!

Я улыбнулась, потрепала Ёши по голове и, простившись, мы с Дэлэгом вышли, оставив младшего в доме учителя. За спиной тотчас раздалось:

— И чего ты тут сырь разводишь, пацан? Птиц-то сам ловил? Давай, показывай мне, как поют!

Мы с Дэлэгом переглянулись, довольно улыбнулись друг другу, и пошли обратно, к дому.

Андрей Николаевич

Отец Дионисий встретил Андрея Николаевича едва ли не на бегу:

— Простите, меня внезапно в епархию вызвали, — энергичный игумен начал собирать со стола бумаги в обычную пластиковую папку, — если дело не срочное, оставьте записку дежурному послушнику…

Папа Леси понимающе кивнул:

— Думаю, что уже можно не спешить.

Убегая к машине, отец-настоятель благословил Андрея Николаевича и простился, а все еще задумчивый мужчина поехал домой.

Екатерина Сергеевна очень волновалась, а потому кухня была заставлена салатами, пирогами, вкусно приготовленным мясом и рыбой. Сыновья с меланхоличными лицами обожравшихся удавов пили чай и вяло отбрыкивались от попыток матери скормить им еще что-нибудь. Когда на пороге кухни появился отец, братья дружно вспомнили про срочные дела и сбежали.

— Что удалось узнать? — Екатерина Сергеевна держалась спокойно, однако ее руки, выставляющие на стол чистую тарелку и кружку, немного подрагивали.

Андрей Николаевич потянулся помочь жене, их руки столкнулись над столом, и на плиточный пол с предсмертным звоном посыпалась посуда. Жалобно вскрикнув, мама Леси заплакала. Андрей Николаевич тут же прижал жену к себе:

— Все хорошо, дорогая, успокойся! Не порезалась?

Женщина дрожала и сильнее вжималась в плечо супруга, неосознанно пытаясь поделиться своими страхами. Андрей Николаевич заботливо утешал ее, шептал на ухо ласковые слова и гладил по волосам, точно маленькую девочку. Благодаря этому Екатерина Сергеевна довольно быстро взяла себя в руки, даже попыталась сама собрать осколки, но муж не позволил ей ничего делать — усадил на стул, подал кружку с чаем и вазочку с ее любимыми конфетами:

— Поешь, я все тебе расскажу и уберу.

Собрать мусор в совок — дело не хитрое, и уже через пару минут супруги медленно пили чай, а папа Леси рассказывал все, что пережил утром:

— В общем, выговор мне объявили, но операцию разрешили продолжить. А еще в монастыре я встретил…

Внимательно выслушав мужа, Екатерина Сергеевна потерла висок:

— Я что-то слышала о кормлении птиц, есть несколько легенд у разных народов… — взяв мобильник, женщина набрала несколько слов, и ее лицо приняло озадаченное выражение: — вот слушай: у древних каждая птица имела свое значение или примету, но в целом птица, как и бабочка, была символом души.

— Катя, этот старик подошел ко мне в монастыре! В православном монастыре! — ответил Андрей Николаевич и едва не поперхнулся горячим чаем, потому что жена невозмутимо продолжила:

— В христианстве есть традиция кормить птиц и мелких зверей в качестве милости за души усопших.

Андрей Николаевич вскинулся:

— Так этот старик велел покормить птиц за душу Леси?

— А еще птиц всегда считали вестниками, способными принести сообщение на огромное расстояние, и даже в …другой мир, — голос Лесиной мамы дрогнул, она не смогла выговорить слово «загробный».

Мужчина устало потер нахмуренный лоб:

— И что нам теперь делать?

— Может быть, сходить в парк, там много голубей, — неуверенно предложила супруга.

— Хорошо, — Андрей Николаевич, как многие военные, умел не спешить, но когда надо — ускорялся моментально, — одевайся! Идем!

Поглядывая друг на друга, родители Леси оделись «в штатское» — джинсы, футболки, бейсболки, и, прихватив ключи и бумажники, вышли из дома. Сначала они подумали поискать зоомагазин, но потом ограничились ближайшим супермаркетом.

— Семечки не жареные, батон, крупа, — бормотала кассирша, пробивая их покупки.

Взяв для себя только бутылочку воды, Андрей Николаевич и Екатерина Сергеевна направились к ближайшему скверу. Там было жарко, асфальт буквально плавился на солнцепеке. Вокруг бродили сонные мамы с колясками, катались на роликах и досках дети, но в целом народу было немного.

Выбрав скамейку в тени, родители Леси присели, глотнули воды и начали понемногу подсыпать семечки на асфальт. Первыми прилетели голуби. Кося красными глазами на сидящих людей, они подходили ближе и ловко тюкали клювом: тюк — и семечки нет. Потом налетели мелкие шустрые воробьи. Для них семечки были великоваты, и Екатерина Сергеевна подсыпала более мелкой полтавской крупы. Вскоре дорожка возле скамейки превратилась в птичий базар.

Андрей Николаевич сумрачно глянул на это безобразие и подхватил супругу под руку:

— Пойдем Катя, я у реки уток видел, попробуем еще их покормить.

Слабо улыбнувшись, Екатерина Сергеевна отряхнула руки от мелких частичек крупы и, оперевшись на руку мужа, медленно пошла по аллее. Птицы за их спинами, гомоня, добивали остатки щедрого угощения.

Леся

Дорога домой показалась мне в два раза более длинной. Радость от того, что мастер взял Ёши на обучение, омрачалась предстоящим объяснением с Балсаном. Дэлэг, чувствуя, как неохотно я переставляю ноги, затянул меня на небольшой базарчик, расположившийся в тени нескольких раскидистых деревьев.

Здесь прямо на земле лежали коврики, на них сидели, поджав ноги, старики, а перед ними на плоских камнях или в корзинах был разложен товар. Торговали разными рукодельными мелочами, едой, украшениями, даже животными!

Как опытный соблазнитель девушек, Дэлэг увлек меня к прилавку с женскими радостями. Я почти равнодушно смотрела на медные серьги и кольца, нитки ярких бус и украшенные чеканкой пластинки для головных уборов. Этот лоточек явно держал местный мастер, а поскольку день был не праздничный, покупателей мало, то и лежали на куске некрашеного полотна только самые простые и недорогие побрякушки.

— Уважаемый мастер, — Дэлэг воздел руки над головой и чинно поклонился, — нет ли в вашем сундуке чего-нибудь особенного для моей молодой жены?

Старик, сидевший у прилавка и равнодушно посасывающий обгрызенную трубку, поднял на меня темные глаза, осмотрел с ног до головы, оценил колечко с бирюзой и серебряные бляшки на платке, а потом словно нехотя полез в сундук, на котором сидел.

Сначала он извлекал какие-то платки и с ворчанием бросал их обратно, потом на свет появились шкатулки, кожаные и деревянные ларцы, но все с бурчанием возвращалось в недра сундука. Я уже заскучала и начала коситься на следующий лоток, на котором красивыми пирамидками красовались расписные пиалы. Наконец, старик с довольным хеканьем, извлек из окованного железом ящика кусок шелка:

— Вот красавица, посмотри!

Шелк невесомо лег на прилавок, а по нему раскатился жемчуг! И какой! Некрупный, но очень ровный, мягко сияющий даже в тени. Жемчужные низки были собраны в непонятные мне петли и ряды, а между ними медово поблескивали пластинки темного янтаря. Я залюбовалась — невозможно было представить, что такую красоту сотворили человеческие руки. Но, глядя на то, как горделиво приосанился мастер, я поняла — это его работа. Конечно, я даже не представляла, как это положено носить, но руки уже сами тянулись к этой сказочной красоте!

Дэлэг даже присвистнул от изумления:

— Не думал я, дядя Сагдай, что у тебя такая редкость есть! — Старик довольно сощурился. — Сколько просишь за эту побрякушку? — продолжил Дэлэг.

Старик оскорблено сказал:

— Какие «побрякушки», побойся Прекраснокосой, щенок! Самый лучший жемчуг! А янтарь темнее, чем глаза твоей жены! — потом ювелир назвал непонятную мне сумму.

— Да что ты, дядя Сагдай! — Дэлэг начал тыкать в украшение пальцем: — тут вот пластинка неровная, тут колечко царапается, разве ж можно такие деньги за это просить? А если моя жена поранится? — и Дэлэг назвал другую сумму, тоже непонятную для меня.

В общем, некоторое время они перебрасывались ценой, и комментариями:

— Посмотри, какое зерно! Какие застежки! — бухтел ювелир.

— Так не купит же никто, дядя Сагдай, — убеждал старика в ответ Дэлэг.

— Да как же не купит! — возмущался старик.

— Да так! — смеялся Дэлэг, — жемчуг дорог, молодая да красивая жена захочет, а не купит, а старая не возьмет — людской молвы забоится.

— Да уж, ваша жена всем удалась, и молода, и красива! Неужто вам для такой красавицы денег жалко? — тут ювелир обличающее ткнул в меня пальцем, а я, к этому времени уже зевая, поглядывала на соседние прилавки и тянула:

— Дэлэ-э-эг, ну пойдем, там пиалочки хорошенькие такие!

В глазах кареглазого красавца плясали черти, цена менялась каждые три секунды и я потихоньку пошла прочь от прилавка, делая вид, что больше интересуюсь посудой и безделушками, чем новым украшением.

Через четверть часа меня догнал улыбающийся во весь рот Дэлэг:

— Ай, молодец, Геле! — подловив меня у коробки с иголками, парень ухитрился едва ли не с разбегу чмокнуть «молодую жену» в щеку.

— Получилось? — восторженно улыбнулась я.

— Получилось! — ответил он.

Сияющий Дэлэг оказался слишком убойным зрелищем для молоденькой девчонки за прилавком. Она пошла алыми пятнами, и продала мне пару иголок почти за бесценок. Следующая улыбка досталась пожилой торговке момо — мы сытно пообедали. Потом получили благословение у странствующего монаха, затем заглянули к торговцу медовой водой, а напоследок Дэлэг купил несколько серебряных браслетов с бубенчиками, и пообещал научить меня танцевать с ними.

Солнце уже клонилось к закату, когда, взявшись за руки, мы полезли в гору. Идти было трудно, корзинки с покупками тянули к земле, и усталость брала свое, но шаг за шагом мы поднялись к дому. У каменной ограды нас встречал Балсан с факелом. Увидев, что мы без Ёши, все понял и хотел разразиться потоком слов, но посмотрел на меня и передумал.

Мы зашли в дом, помыв запылившиеся ноги в корытце у порога, няня бросилась нам навстречу, разбивая натянувшуюся тишину:

— Нагулялись, устали, давайте скорее за стол!

Есть нам не хотелось, а вот крепкий сладкий чай пошел «на ура». Балсан и за столом сидел, хмуро поглядывая на нас, когда Дэлэг рассказывал, куда мы дели Ёши. Гампил тихонько пощипывал по своему обыкновению лепешку и незаметно для окружающих заигрывал с моей рукой. Няня подкладывала всем еду, и причитала, опасаясь, что старый жонглер будет плохо кормить «нашего мальчика».

И все было тихо-спокойно, пока Дэлэг не пожелал похвастаться своей покупкой. Рассказав скептически хмыкающим братьям о цене на украшение, в лицах описав процесс торга, кареглазый красавец не вынес пренебрежения его успехом и потащил меня за собой в каморку при кухне:

— Пойдем Геле, я им покажу!

В этой каморке мне было велено раздеться до рубашки и распустить волосы. Бог знает, почему я не сопротивлялась и даже не возражала — сама аккуратно сняла одежду, расплела косы. Дэлэг ворвался с гребнем в руках, аккуратно расчесал волнистые после кос пряди, потом вынул из сумки то жемчужно-янтарное чудо и бережно водрузил мне на голову. Расправил янтарные пластинки так, что они стали придерживать волосы надо лбом, непонятные жемчужные петли украсили виски, длинные низки опустились до самой груди…

— А теперь идем! — Дэлэг за руку вывел меня к братьям, и я впервые увидела, как Балсан уронил ложку.

Гампил встал с подушки и выдохнул:

— Прекраснокосая! — и замер, не в силах отвести от меня глаз.

Няня улыбалась и потихоньку утирала соленые капли с морщинистых щек.

Не выдержав всеобщего внимания и восторга, я потребовала зеркало. Дэлэг тотчас принес знакомый начищенный поднос. Полированная медная пластина отразила открытку а-ля начало 20-века! Темные брови, темные глаза, распущенные крупными локонами волосы подобранны диадемой из янтаря с жемчужными подвесками. И тонкая рубашка, обрисовывающая тело не хуже тонких кисейных платьев!

Когда до меня дошло, что за спиной стоит жаровня с горячими углями, я полминуты стояла, не зная, как тактично выразить свое возмущение и гнев, сдерживая в себе те словечки, которые слышала порой в институтской курилке. Сидящие на возвышении все это время любовались мной, как музейной редкостью.

Покраснев, как вареный рак, и едва не заплакав от обиды, я убежала на второй этаж и поставила у двери тяжеленький сундучок с подарками: никого сегодня видеть не хочу!

Ох уж эти мужчины! Кипя от возмущения, я с трудом сняла диадему, и, бормоча себе под нос неласковые слова, забралась под одеяло. Буду спать!

Однако уснуть не удалось — я ворочалась, мысленно объясняя Дэлэгу, как некрасиво он поступил; оправдывалась перед Балсаном: «у Ёши должна быть своя жизнь»! Упрекала Гампила в том, что он позволил старшему подначивать младшего. В общем, накрутила себя так, что волосы на голове стали нервно потрескивать.

Неожиданно мои размышления прервала тихая музыка под окном. Я прислушалась: играла свирель. Я фыркнула и закопалась в одеяло — неужели Дэлэг думает, что я прощу его за серенаду? Мелодия набирала силу, а потом зазвучала песня.

Я ошиблась, под окном был не только Дэлэг: три брата Церин признавались мне в своих чувствах. У меня аж слезы выступили на глазах! В голове сразу закрутились оправдательные мысли — неужели я сама отказалась бы посмотреть на любого из братьев? Была бы у меня возможность…

Поймав себя на том, что пытаюсь представить каждого без одежды, я охладила ладонями пылающие щеки, попила воды из заботливо оставленного на полу кувшина, еще немного подумала и решилась. На цыпочках подобравшись к окну, я дослушала песню, а потом приоткрыла ставень и положила на подоконник вышитый шарфик, давая понять, что извинения услышаны и приняты. Через несколько минут скрипнула рама, и по полу спальни стукнули мягкие сапоги музыканта.

Эта ночь отличалась от тех, что я провела с Балсаном и Гампилом — артистическая натура Дэлэга требовала зрелища. Уткнувшись носом в мои ладони, он обнял руками мои колени и прошептал:

— Геле, ты позволишь мне быть с тобой?

Меня потряхивало от эмоций. Запустив подрагивающие руки в курчавые яркие волосы, я постаралась успокоиться, напомнить себе, что мне нравятся все братья Церин. Что в этом мире я считаюсь их женой, и никто не будет показывать на меня пальцем потому, что в моей постели появиться еще один мужчина. Мне казалось, я справлюсь, но когда Дэлэг спросил — готова ли я к близости с ним, я не смогла ответить, не покривив душой.

Поняв мои сомнения, кареглазый красавец потерся носом о мою ладошку и встал. Двигаясь плавно и неторопливо, он раздул огонь в жаровне, добавил по краю овальной медной чаши кусочки ароматной смолы и пряности. Потом зажег светильники, наполняя комнату дрожащим теплым светом. Усадив меня на большую подушку в центре комнаты, Дэлэг медленно расчесал мне волосы крупнозубым гребнем.

Эта тактика имела успех — я успокоилась и перестала дрожать. Тепло, светло, приятно, я почти задремала, и мысли из головы понемногу улетучивались. Бережно касаясь длинными «музыкальными» пальцами висков, Дэлэг закрепил на моей голове свой подарок. Бусинки тихо звенели, качаясь на серебряных колечках, а мужчина продолжил украшать меня — бусы на шею, браслеты на руки, каждая новая побрякушка сопровождалась поцелуями, ласковым шепотом:

— Красавица, любимая, самая нежная…

Какая женщина не растает от подобных комплиментов! Я уже забыла, что сижу в тонкой рубашке перед мужчиной, я ощущала себя нежной и трепетной, невесомой, как порхающая бабочка!

— Геле, станцуй для меня! — попросил Дэлэг и чуть слышно заиграл на маленькой свирели.

Я удивилась его просьбе — не видела, чтобы девушки здесь танцевали одни. Впрочем, я вообще мало что видела в этом мире. Медленно поднимаясь с подушки, я услышала тихий звон — Дэлэг надел на меня те самые браслеты с бубенцами! Вслушиваясь в мелодию, я уловила повторяющиеся фразы и добавила звук колокольчиков: дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь!

Ох, как давно я, оказывается, не танцевала! Увлекшись, я закрыла глаза и, слушая музыку, начала двигаться так, как мне хотелось. Звенели браслеты, тонко пела свирель, а я заставляла свое тело двигаться так, как я привыкла в другом мире — плавно, сильно, красиво!

Свирель неожиданно оборвала свой напев, а мою талию стиснули мужские руки. О, вот теперь я поняла, что Дэлэг не уступает старшим братьям в силе и решительности! Рубашка приказала долго жить, разлетевшись на полы, украшения жалобно звякнули, когда кареглазый красавец стиснул мои бедра и, встав на колени, усадил меня сверху! Наши тела легко соединились, дрожь возбуждения прошила меня от макушки до пяток.

— Геле, моя волшебница, моя колдунья! Мой чудесный дар Прекраснокосой!

Жадно целуя мои ключицы, Дэлэг резко двигался, подбрасывая меня, а я с не меньшей силой двигалась ему навстречу, вцепившись пальцами в его плечи. Это было похоже на безумие! По нашим телам струился пот, волосы закрывали лица, украшения цеплялись и рвались…Нам было все равно! Что бы не толкнуло нас навстречу друг другу, это выжгло мои размышления и стыдливость. А Дэлэг рычал как дикий зверь, врываясь в меня последними, самыми сильными толчками, я в ответ вцепилась зубами в его ухо, оставив четкую отметину зубов, и со стоном прижалась лбом к его плечу.

— Геле… — грудь кареглазого красавца ходила ходуном, — ты удивительная и невозможная…

С трудом приходя в себя мы разделились и, оглядевшись вокруг, рассмеялись. Создавалось впечатление, что по комнате прошел торнадо: рассыпанные бусы, отброшенные в сторону клочки одежды, забытая среди подушек свирель — удивительно, как устояли светильники и жаровня! Продолжая усмехаться, Дэлэг накинул на меня халат:

— Уберем? Или до утра оставим?

Я сладко зевнула, поежилась под шершавой натуральной тканью и отправила тяжелые мысли как можно дальше:

— Утром!

Посмеиваясь и целуясь, мы забрались в кровать и уснули.

Андрей Николаевич

Утки с жадностью глотали хлеб. Стоя на берегу сильно заросшей рогозом речушки, родители Леси немного отвлеклись от своей печали. Невозможно было удержаться от смеха, глядя, как утята, шустро крутя хвостиками, подплывают к берегу, спеша ухватить мелкие крошки. Взрослые утки готовы были выбраться на берег, чтобы перехватить кусок покрупнее.

Когда батон закончился, на супругов снизошло удивительное спокойствие. Более чуткая Екатерина Сергеевна взяла мужа под руку, прижалась к его плечу и тихонечко сказала:

— Тот старик был прав, Андрей, не знаю как, но мне кажется, мы помогли нашей девочке.

— Зеркальце с собой? — спросил Лесин отец.

Кивнув, Екатерина Сергевна вынула из сумочки кусочек стекла, с которым она теперь не расставалась. Действительно, серая муть немного расползлась, показав родителям черноволосую девушку в удивительном головном уборе. Красавица несмело улыбалась очень знакомой улыбкой. У родителей сжалось сердце, а через миг зеркальце вновь заволокло туманом.

Леся

На короткое время в нашем доме наступила гармония. С уходом Ёши у остальных братьев прибавилось забот со стадами, но после тяжелой работы их ждал вкусный ужин, теплая постель и ласковая жена.

Работы по дому нам с няней хватало с лихвой. Приходилось сохранять корни, стебли и листья съедобных растений, мочить ягоды, вялить в тени ягоды и грибы. Доить дри няня мне не доверяла, а вот яйца собирать научила, так что утренний омлет стал моей заботой. Впрочем, мужья предпочитали подольше понежиться в кровати со мной под боком, так что частенько в курятник я поспевала только к обеду.

Вечерами мы с няней стряпали лепешки, варили сыр, сбивали масло, или шили одежду к предстоящей длинной зиме.

Я с трудом усваивала обычаи этого мира, но мужья всячески помогали мне так, что завистливые соседки тяжко вздыхали, завидев нас с няней возле источника.

— Разве ж можно так жену баловать! — удивлялась одна дебелая красотка, с хеканьем поднимая огромные кожаные ведра.

— И не говори, — добавляла другая, наполняя водой кувшин с длинной изогнутой ручкой, — и свет у них допоздна горит, и музыка играет!

— А музыкант-то дома сидит! Недавно у Турускара свадьба была, хотели музыку послушать, поплясать, прислали к Дэлэгу мальчишку, а он и отказался! Не могу, говорит, дома дел много!

Тут мы с няней подошли совсем близко и сплетницы утихли, зато нашли себе новое занятие — принялись рассматривать мой наряд. С точки зрения общественных правил, моя одежда была безупречна. Многое мне подарили на свадьбу, еще кое-что сшила няня, да и свекровь щедро поделилась со мной своими девическими одеяниями.

Дэлэг каждое утро выкладывал для меня на сундук очередную непонятную мне комбинацию из юбок, передников и халатов. Если была его очередь ночевать дома, то кареглазик с удовольствием помогал мне одеваться, затягивая тесемки, красиво драпируя складки. Если дома ночевал кто-то из старших, на помощь приходила няня.

Источник воды в поселении был не один, но самый старый использовался как место послеобеденного отдыха и своеобразный форум. Площадь перед колодцем окружали каменные арки, дающие тень и приятную прохладу, а вода, лениво журча, стекала между каменных блоков в глубокую каменную же чашу.

Едва истек свадебный месяц, как няня буквально заставила меня принарядиться и прийти сюда за водой:

— Разве можно скрываться в доме столько времени, Геле, — приговаривала она, ведя меня под руку. — Богиня ведает, что люди подумают о твоих мужьях!

— Да что они подумают, — отмахнулась я тогда, размышляя о возвращении в свой мир.

— А то! — рассердилась в ответ няня, — решат например, что мужья тебя залюбили до полусмерти! Или подумают, что ты больна и не можешь порадовать своих супругов! — я покраснела, а няня продолжила читать мне поучение: — Людская молва не хуже бритвы режет, раз да другой — и голова долой!

В общем, я подчинилась ее настоянию и с той поры мы каждый день выбирались к источнику с красивыми медными кувшинами в руках.

Гампил немного привык к тому, что его простили, и к моему удивлению продолжил меня учить:

— Такими силами нельзя разбрасываться, Геле, — говорил он, — раскладывая вокруг меня свитки и таблички.

Ежедневно мы с ним по два-три часа занимались распределением энергии, тренировали умение направить энергию в нужную точку, чтобы исцелить болезнь или снять наговор. И чем больше я узнавала о собственных силах, тем страшнее мне становилось: ведь крестная требовала от меня заняться сексом, чтобы раскрыть мои силы. Вот они раскрылись, и теперь пугают меня саму. Нет, я не стала великой волшебницей, сотрясающей горы, я только поняла, насколько я уязвима. Гампил ежедневно объяснял мне, как все в мире взаимосвязано — хочешь сделать добро, получишь откат, хочешь сделать зло — получишь обратно, не сомневайся!

— Поэтому, Геле, не спеши становиться благодетельницей для всех страждущих, люди редко помнят добро. Кроме того, ты женщина, и раздаешь свою женскую силу, способность зачинать и вынашивать детей.

— У магов не бывает потомства? — удивилась я.

— Бывает, но тут прямая зависимость — чем хуже маг, тем меньше он отдает, тем больше у него детей. Среди магов и лекарей мало женатых, не всякая женщина выдержит годы ученичества, да и потом, лекаря могут позвать к больному в любой момент, даже ночью из постели жены, — ответил Гампил.

Я только плечами пожала, не объяснять же, что в мире, в котором я родилась, врача могут точно так же вызвать в любой час? Гампил недоверчиво проследил за выражением моего лица и продолжил объяснять, как надо «штопать» магическую оболочку тела при временном пробое.

Весть о появлении в селении астролога я услышала у колодца. День с утра был хмурый, низкие темные тучи буквально лежали на вершинах гор.

— Осень скоро, — пробурчала няня, кутаясь в стеганый халат.

Я только шмыгнула носом — уже несколько дней ночью приходилось подкладывать угли в жаровню, а днем греться у кухонного очага. Мужья приходили с пастбища усталые, в пропитанных влагой халатах. Теперь я точно знала, для чего нужна каморка рядом с кухней — именно там всю ночь сохли халаты и сапоги, а так же косматые меховые шапки.

У источника уже собрались местные кумушки — все в теплых халатах и традиционных красных платках. Я еще подивилась, что нет девушек в многоцветных бисерных повязках.

— Так они дома сидят, — пояснила няня, деловито ставя наши кувшины в общий ряд, — раз астролог пришел, значит и помолвки будут и свадьбы, вот и прихорашиваться.

Я чуть не подпрыгнула:

— Астролог? Няня, как его найти?

— Да чего искать? — удивилась старушка, — он у старосты живет, а коли кому надо предсказать чего, так сам придет.

Селение я знала плохо, но дом старосты запомнила, да и трудно забыть трехэтажное здание с алыми столбами и длинными, почти до земли, флагами. Дело было в том, что дом старосты сочетал в себе все административные здания города — и ратушу, и тюрьму, и общественную гостиницу. Да еще и молельня в нем была! Поэтому и отличалось здание от прочих богатой отделкой и знаменами. Я приподнялась на носочки, чтобы разглядеть этот общественный центр. Возле дома старосты никакой особенной суеты не наблюдалось. А может, астролог уже ушел — испугалась я. Но спрашивать об этом громко и прилюдно я постеснялась, решила узнать нужное окольным путем:

— Няня, а к нам астролог зайдет?

— Да кто ж его знает, деточка, может и зайдет, а может, и нет, — ответила женщина, наливая воду в кувшины. Остальные женщины тут же загалдели:

— Ишь, молодка еще, а уже астролога ей подавай!

Я лишний раз порадовалась, что промолчала.

Вечером я просто места себе не находила: бегала вдоль стены, кусая губы и заламывая руки. Когда Гампил пришел с пастбища, я буквально бросилась к нему и нетерпеливо притопывала, пока он снимал рабочую одежду, умывался и садился к подносу с ужином.

— Что случилось, моя Геле, ты волнуешься? — спросил зеленоглазик, когда я, желая налить ему чаю, плеснула кипятком себе на руку.

— Гампил, — я дула на обожженную кожу и жалобно кривила губы от боли, — астролог пришел.

Блондин тотчас нахмурился:

— Ты хочешь узнать, что говорят звезды? Знать все наперед неполезно, Геле.

Пришлось отмахнуться:

— Нет, Гампил, мне нужно увидеть астролога, чтобы передать ему слова сестры моей матери.

Мужчина нахмурился еще сильнее:

— Если это необходимо, астролог сам придет к тебе, Геле, они чувствуют таки вещи.

— А если нет? — я все еще сдерживалась, стараясь не помчаться в деревню одна.

— Значит, это не нужно, — неожиданно жестко отрезал Гампил.

Я надулась. Не думала, что зеленоглазик может быть таким жестоким, обычно твердость проявлял Балсан. Ну и ладно! Буду сегодня спать одна! Но не успела я додумать эту мысль, как у дверей раздался звон медного колокольчика, а потом традиционное приветствие:

— Мир и свет этому дому!

Гампил бросил на меня странный взгляд и вышел встречать гостя. Я же поторопилась убрать со стола пустые чашки, а няня побежала на кухню, поискать сладостей для угощения.

Вернулся Гампил не один. За высоким худощавым блондином мне не сразу удалось разглядеть приятного темноглазого мужчину с длинной, заплетенной в три косицы, бородой. Незнакомец перебирал длинные бирюзовые четки, а в его лице чувствовалась сильная живая эмоция.

— Геле, встреть, как подобает, гостя нашего дома, — сказал Гампил, усаживаясь на подушку.

Я уже знала, что это означает: подхватила пиалу с чаем, щедро сдобренным маслом и солью, шагнула вперед и с поклоном протянула гостю. Мужчина принял чашу, быстро выпил и уставился на меня:

— Звезды сказали мне, что здесь я смогу услышать о женщине из другого мира, Леславе…

Я почувствовала, как ослабели колени:

— Так вы астролог? — почти прошептала я.

— Здесь я астролог, — подтвердил темноглазый незнакомец, — а в прошлой жизни меня звали…

— Пан Тадеуш, — чуть громче сказала я.

— Верно! Расскажите мне все, что знаете, прошу вас! — глаза астролога вспыхнули нетерпением.

Я не стала ничего скрывать. Рассказала о пани Леславе, рассказал о том, как попала сюда, передала и ее ультиматум, хотя боялась до жути.

Астролог внимательно слушал и печально качал головой:

— Ах, Леслава, Леслава!

Когда я обрисовала ситуацию с возвращением в свой мир, пан Тадеуш что-то посчитал на пальцах, а потом обратился к сидящему рядом сумрачному Гампилу:

— Звезды сошлись, птенец, мне понадобится помощь всех братьев, чтобы открыть врата в другой мир.

— Ты хочешь отобрать у нас Геле? — едва выдавил блондин.

— Нет, — астролог наклонился немного вперед и заглянул Гампилу в глаза, — я должен заплатить долг, и вернуть на место прощеную душу. Если этого не сделать, Геле может сойти с ума.

Глаза Гампила тотчас метнулись ко мне:

— Геле… — в его полувздохе-полустоне было все — и понимание, и прощение, и боль, и звериная тоска.

Такой коктейль эмоций не мог оставить меня равнодушной — я прижалась к зеленоглазику, и на мое домашнее одеяние закапали слезы. Я рвусь в свой мир, но я обрела немало счастья в этом. Неужели я уйду совсем и больше никогда не увижу ни Балсана, ни Гампила, ни Дэлэга? А разноцветные глаза Ёши? Кто будет хвалить их? К счастью, астролог не дал нам раскиснуть:

— Нужно поторопиться, завтра к вечеру в час кошки будет удачное время. Предупреди всех братьев, они понадобятся.

Гампил обреченно кивнул. В эту ночь наши ласки были щедро приправлены горечью грядущего расставания. Прижимая меня к себе, зеленоглазик мысленно кричал:

— Не отпущу! Моя!

А я рвалась ему на встречу, запасаясь перед разлукой теплом и нежностью — кто знает, смогу ли я встретить их в своем мире?

Утром Гампил ушел, сказав, что все приготовит. Няня, которую астролог тоже подключил к приготовлениям, причитая, помогла мне вымыться в большом корыте, потом натереться особым маслом с какими-то резко пахнущими травами. К часу кошки я была готова. Астролог даже не стал входить в дом — просто окликнул:

— Геле, пойдем, нас ждут!

Я вышла на дрожащих ногах и мужчина, успокоительно похлопав меня по ладони, пошел к реке. Прямо у воды стоял огромный камень, похожий на немного вогнутое блюдо. Напротив него меня и ждали мужья.

— Готовьтесь, — сказал астролог и отошел в сторону, — когда откроется связь, я подойду.

Первым ко мне подошел Ёши — поклонился, обнял, всхлипнув, и убежал. Пока я недоуменно смотрела вслед парню, остальные трое потянули меня за собой. Под скалой обнаружился ковер, разбросанные подушки, поднос с пивом и закусками. Мне тотчас припомнился первый свадебный день — Балсан налил пива, Гампил собрал на тарелочку мои любимые кушанья, а Дэлэг скрутил из лепешки кулек и принялся меня кормить.

Еда и питье перемежались поцелуями, но воли рукам никто особо не давал. И вот когда я уже немного захмелела, выпив несколько пиал темного густого пива, на голодный с утра желудок, тут и выскочил из-за кустов астролог:

— Канал открылся, Геле, смотри!

Я жадно уставилась на большое медное блюдо, на котором тлели какие-то лоскуты и кусочки янтаря. В глубине дымного кольца засверкала капля, похожая на ртуть, а потом капля стала провалом, в котором появилось лицо моей крестной!

Пани Леслава

Через час небо покрылось крупными сияющими звездами, запели ночные птицы, а из глубины долины выступил низенький старичок, облаченный в яркие шафрановые одежды. Навстречу ему из палатки выбралась пани Леслава:

— Учитель!

— Леслава? — голос старичка звучал негромко и очень ласково.

— Учитель, я хочу вернуть своего мужа! Тадеуша! Вы помните его? Я нашла тело, и скоро мне найдут его душу! Вы поможете мне открыть для него путь из другого мира? — Леслава спешно вывалила на явившегося к ней наставника все, что вспомнила о Лесе, Тадеуше и другом мире, в котором очутилась ее крестница.

Учитель не перебивал, стоял неподвижно среди чуть шуршащих трав и слушал, только ночной ветерок трепал длинные тонкие косицы усов и бороды.

Закончив рассказ, пани Леслава сложила ладони в жесте мольбы и поклонилась наставнику, ожидая его слов. Старичок в шафрановых одеждах всмотрелся в полубезумные от воскреснувшей надежды глаза полячки:

— Неразумное мое дитя! — ласковый тон смягчал тяжесть слов.

— Учитель? — женщина отступила, недоумевая.

— Бедная моя девочка! — сухие пальцы старика скользнули по лицу Леславы, словно запоминая и…прощаясь?

Испуганно вздрогнув, полячка отступила, и тут же рядом с широким оранжевым рукавом наставника заклубился воздух, свиваясь в спираль, а через миг из налившегося темнотой тоннеля вывалилась сфера. Серебристый шар повисел в воздухе, и вдруг раскрылся цветком лотоса!

В самой серединке «цветка» колыхалось изображение: знакомая Леславе черноволосая девушка стояла у скалы в компании красивого темноглазого мужчины в странных оборванных одеждах. Девушка явно нервничала и посматривала в сторону, словно ища одобрения и поддержки, а мужчина меланхолично перебирал длинные, до самой земли, бирюзовые четки.

— Лёля? — облизнув губы, решительно произнесла девушка.

— Леся? — Леслава ощутила сухость во рту и едва не повторила действия крестницы.

— Я нашла Тадеуша! — решительно заявила девушка, указывая на меланхоличного мужчину.

Леслава едва не свалилась в клубящийся туман, пытаясь приблизить изображение:

— Тадди?

Мужчина поднял голову, темные глаза наполнились теплотой, пониманием, любовью и … сожалением:

— Славушка?

— Тадди! Ты вернешься? Сейчас, сюда, ко мне?

— Слава, что ты пообещала этой девочке? — мужчина кивнул на Геле.

— Что? — Леслава замешкалась, — Обещала вернуть ее душу в тело.

— Сделай это, пожалуйста, — интонации стали глубже, и пани, словно завороженная ими, вынула из ладанки на груди медный диск, похожий на монету, и метнула в девушку, сопроводив жест пояснениями: нужно уснуть с этим компасом на груди, тогда душа вернется. Осталось восемь часов.

Девушка схватила «монету» и отступила в сторону. Леслава протянула руку:

— Тадди, иди сюда! Ко мне! Я приготовила тело! Прошу тебя, не медли!

Мягко улыбнувшись, мужчина покачал головой:

— Нет Слава, не могу! Моя душа должна еще многое совершить в этом воплощении!

— Что? Тадди, нет! — с лица Леславы начала сбегать краска, — я же все сделала, чтобы вернуть тебя!

— Бедная моя девочка, — Тадеуш невольно повторил слова учителя, — ты так запутала свою жизнь! Я надеялся встретить тебя здесь, среди гор и снегов, но не нашел. Боясь, что чаша моих грехов переполнена, я стал монахом, надеясь искупить свою вину. — Мужчина тяжело вздохнул, — теперь я не могу свернуть с намеченного пути. — Он грустно улыбнулся и поднес руку к губам, посылая воздушный поцелуй: — Прощай, моя Слава, я буду ждать тебя!

Страшно взвыв, пани Леслава кинулась вперед, пытаясь ухватить мужа за руку, но цветок лотоса моментально схлопнулся, выплеснув ей в лицо волну ледяного воздуха.

— Что? Почему? Тадди? — слепо шаря руками перед собой, полячка опустилась на землю и заплакала.

Учитель прощально погладил ее по голове:

— Тебе придется многое искупить и понять, дитя мое, но я буду приходить к тебе.

Сделав несколько невесомых шагов в сторону костра, старик в шафрановых одеждах неожиданно наставил палец на укутанного одеялом Болеслава:

— Увози ее отсюда, твоя женщина уже ждет тебя.

Оперативник перестал притворяться спящим, и, не отключая веб-камеры, встал. Из зарослей выскользнули узкоглазые проводники.

— Благословляю, — сухощавые ладони с оранжевыми ногтями легонько коснулись склоненной головы Болеслава, — ычкины вас проводят.

— Благодарю! — лучший молодой сотрудник Андрея Николаевича точно знал, когда нужно вести бой до последнего вздоха, а когда лучше отступить.

Подойдя к впавшей в буйство женщине, он накинул на нее плед, подсек ноги и, уложив на землю, вколол сильное успокоительное. Когда пани перестала трепыхаться, оказалось, что лагерь уже собран, лошади оседланы, а учитель машет путникам рукавом с ближайшего пригорка.

Подав группе поддержки оговоренный сигнал, Болеслав, не оглядываясь, покидал долину: крепко спящая пани не доставляла хлопот, но оперативник спешил в город — если верить тому, что он увидел и услышал, через восемь часов Леся должна очнуться в своем теле, или… Стараясь не думать о плохом, Болеслав понукал лошадь, спеша к точке посадки.

Леся

Когда связь прервалась, астролог некоторое время стоял неподвижно. Мне чудилось, что он борется с нахлынувшими эмоциями, и я прекрасно его понимала. Мужья, собравшиеся возле меня, молчали. Они все слышали, хотя, наверное, не все поняли. Когда я осмелилась поднять на них глаза, то не увидела осуждения, только сожаление и понимание.

Я прижимала к груди ладонь с зажатой «монетой» и боялась пошевелиться. К счастью, астролог справился с собой и, грустно улыбаясь, посмотрел на нас:

— Тебе пора, Геле.

— Астролог, — я запнулась, — пан Тадеуш, мне нужно уснуть от каких-то трав?

— Не обязательно, — улыбка мужчины стала чуточку более мужской, — приятная усталость делает сон слаще. Но травы я оставлю, не тяни, Геле.

Я поклонилась человеку, сделавшему свой выбор, который я уважала, и повернулась к мужьям:

— Балсан, Гампил, Дэлэг, — я коснулась каждого рукой, — вы будете со мной, когда я проснусь?

Первым ответил Балсан:

— Конечно, Геле, — астролог уже удалился в сторону деревни, его высокая шапка почти скрылась за кустами, и голубоглазик не стал тянуть, сразу припал к моим губам.

Следом очнулись остальные: Гампил привычно обнял мои колени, а Дэлэг прижался к спине, и зарылся лицом в мои волосы:

— Геле, — выдохнули они дружно, и мир сошел с ума!

Где-то в городе Н

Андрей Николаевич и Екатерина Сергеевна, как обычно в пятницу вечером, приехали на дачу. В багажнике лежали пакеты с продуктами для «Леси», в салоне болталось несколько журналов по кинологии. Родители Леси все больше ощущали уходящее время. Болеслав не сообщал новостей, а девушка, очутившаяся в теле Леси, все больше врастала в этот мир. Даже ухажером обзавелась — один из студентов-кинологов начал провожать девушку до самой дачи. Все вместе вызывало чувство неправильности и какой-то безысходной тоски. Уже у въезда в поселок машину встретила перепуганная соседка, буквально умоляя их поспешить.

Метров за сто до знакомого забора сквозь приоткрытые окна в салон донесся жалобный вой. Бросив неповоротливый джип в узком переулке, родители Леси бегом побежали к даче. Вой доносился с участка. Два десятка дворняг стояли рядом с Лесей и выли на одной ноте, словно по покойнику. Перепуганных мужчину и женщину они словно не замечали — Андрею Николаевичу пришлось буквально расталкивать животных, чтобы добраться до Леси.

Девушка неподвижно лежала на узкой полоске асфальта, ведущей к дому. Бледная холодная кожа, закатившиеся зрачки, судорожно сжатые пальцы и легкая розовая пена на губах… эпилепсия? Схватив телефон, папа Леси затребовал реанимомобиль.

— Ожидайте, — сказал диспетчер и отключился.

Через секунду телефон вновь пиликнул, поступила информация о том, что спецоперация свернута — группа возвращается в полном составе!

Ничего не понимая, Андрей Николаевич отложил весть о возвращении пани Леславы в сторону — сейчас важнее было спасти Лесю. Связавшись с врачом спецскорой, они вместе с женой описали состояние Леси, выслушали инструкции врача, и попытались разогнать животных. Собаки не огрызались, нехотя расступались перед мужчиной, но не уходили.

Когда сверкающий мигалками желтый реанимобиль подъехал в воротам дачи, у Леси начали дрожать ресницы, а руки судорожно заскребли землю. Моложавый подтянутый доктор выпрыгнул из машины и, не обращая внимания на растерянных родителей, подошел к Лесе. За доктором спешил пожилой фельдшер с большим чемоданом в руках

Вдвоем мужчины легко раздвинули собак и приступили к осмотру девушки. Врач выслушал пульс, измерил давление, фельдшер распаковал аппарат для снятия ЭКГ и негромко уточнил, какие препараты нужно приготовить. Через четверть часа после нескольких уколов и капельницы девушка начала приходить в себя, а доктор подошел к родителям, нервно топчущимся поблизости:

— У вашей дочери сильное истощение, пульс частит, высокая температура, похоже на вирусную инфекцию. Возможно, это спровоцировало судороги, а обморок — только следствие спазма сосудов. Сейчас ухудшения нет, но мы заберем ее в инфекционку и там понаблюдаем.

— Что нужно с собой, доктор? — спросила Екатерина Сергеевна, нервно кусая губы.

— Чистое белье, кружку-ложку, паспорт, полис.

— Сейчас! — женщина убежала в дом, а мужчины втроем переложили Лесю на носилки и осторожно задвинули их в машину.

Включив бесшумную мигалку, «скорая» понеслась в город, а расстроенные родители поспешили к своей машине, чтобы успеть в больницу.

Болеслав

Бесчувственной пани Леслава пробыла недолго. Стоило группе выбраться на простор и вызвать вертолет для срочной эвакуации, как женщина очнулась и принялась вопить, кидаться на мужчин и рвать на себе волосы. Пришлось вколоть ей вторую дозу препарата и зафиксировать ремнями безопасности. Ычкины дождались отправления группы и растворились в высоких серебристых травах. Болеслав бросил прощальный взгляд на выход из долины и уставился вперед: ему хотелось закрыть глаза и в мгновение ока очутиться в городе. Сдать отчеты и увидеть ее, девушку, ради которой он влез в эту историю с непонятными ему шаманскими играми.

Увы, путь был не близкий: вертолет, машина, самолет…

Когда маленький легкомоторный самолетик приземлился, его уже ждали. Полячку приняла команда специалистов, переодетых в белые халаты, а Болеслава встретил командир боевой группы:

— Привет, парень! Молодец, справился отлично! Давай сейчас в контору, отчет напишешь и домой, отдыхать.

Болеслав поморщился, но возражать не стал — отчет так отчет, главное, у Леси появился шанс вернуться. Только, садясь в машину, лучший молодой специалист группы вопросительно взглянул на молчаливого аналитика, сидящего рядом с водителем. Тот все понял без слов и ответил:

— В больнице. Около двух суток назад был глубокий обморок и судороги. Идет проверка на возможные вирусные заболевания.

У Болеслава стало легче на душе — двое суток назад пани Леслава бросила крестнице непонятную «монету».

Потом были отчеты, списывание дорогого оборудования и расходников — почему-то в долине оно все перестало работать. Затем бойца отпустили домой, наградив благодарностью, отпуском и небольшой, но приятной суммой «на отдых».

Появляться в конторе Болеславу запретили. Дежурить у дома Леси, рискуя нарваться на Андрея Николаевича, парень сам побаивался. Так что, пережив несколько дней в дичайшем алкогольном угаре и поняв, что чувства к девушке никуда не делись, Болеслав отправился бродить по ближайшему парку, кидая голубям семечки из объемного пакета. Задумавшись, он вдруг ощутил, как в него впечаталось приятно пахнущее тело и на автомате придержал девушку, страхуя от падения.

— Балсан? — когда Болеслав поднял голову, на него смотрели знакомые и любимые глаза Леси.

Балсан

Мы отпускали женщину, ставшую нам женой. Это было больно и страшно. Когда Геле повернулась к нам еле сдерживая слезы я все понял и потянулся к ней. Пусть она уйдет, но этот день навсегда останется с ней! Братья поняли все без слов: Гампил опустился на колени, обнимая бедра Геле. Дэлэг ловко расплел ее косы и погрузил лицо в черные локоны. Я же вгляделся в ее глаза и поцеловал стараясь поцелуем рассказать о своих чувствах.

Геле была щедрой как вода и необходимой нам как воздух. Когда мы обессилев уснули окружив ее теплом своих тел я понял, что это было лучшее прощание в моей жизни.

Через пару часов меня растолкал Гампил. Брат успел одеться и подобрать волосы в косу, рядом нехотя просыпался Дэлэг. Геле лежала в стороне тщательно укутанная в одеяло.

— Что с ней? — забыв обо всем, я кинулся к супруге.

— Геле ушла, — вздохнул Гампил, — нужно ждать, вернется ли к нам дочь Манже.

— Сколько? — коснувшись смуглой щеки я убедился, что девушка крепко спит.

— Не знаю, — брат протянул мне одежду.

В его глазах вновь появился холодок равнодушия, и я неожиданно разозлился:

— Не смей, Гампил, не смей! Дочь Манже ничем не провинилась перед нами.

Брат спрятал глаза, потом признался:

— Я боюсь, Балсан, что разум не вернется.

Я сжал кулаки и обратился с короткой молитвой к Многорукому, потом взглянул на братьев, поправил одеяло и сказал:

— Пусть так, у нас останется память.

Гампил молча склонил голову, признавая мою правоту.

Гампил

Двое суток Геле лежала не просыпаясь. Сердце билось медленно, дыхание едва прослушивалось и мы с трудом вливали через трубочку немного воды или теплого молока. В начале третьего дня няня дежурившая у ее постели зазвонила в колокольчик: девушка очнулась.

Мы собрались у ее постели как в первый свадебный день. С лица Геле на нас смотрели совершенно чужие глаза. Девушка крепко держалась за плачущую няню, и совершенно внятно спрашивала, как она очутилась здесь.

Вперед выступил Дэлэг. Улыбаясь, он рассказал девушке все, что случилось, предложил поесть и выпить чаю. Его обаяние сработало — Геле поверила ему, и спустилась вниз.

Несколько дней она привыкала к нам и новому дому, а потом у Дэлэга пропали башмаки…

Леся.

Возвращение в свой мир обернулось мучением. Нет, сначала все было хорошо — заласканная мужьями, я погрузилась в сон и, пролетая сквозь туман, встретилась с теплой искоркой чужого света. Огонек мигнул, приветствуя, и мы разлетелись. А вот процесс возвращения сознания оказался ужасным! Очнулась я на больничной койке. В руке капельница, рядом никого. И все тело ноет, словно я провела ночь на земле без спальника и палатки. Я уже подумывала выдернуть иголку и прогуляться по коридору, когда в двери заглянула девушка в зеленом марлевом чепчике и белом халате:

— О, вы очнулись! Отлично! — Объявила она и убрала иголку из катетера. — Семен Васильич, больная пришла в себя!

На этот зов в дверях появился кругленький усатый доктор. Улыбаясь и подшучивая, он меня осмотрел, постучал молоточком по руками и коленям, а потом сказал:8c847c

— Ну-с, юная леди, родителей вы преизрядно напугали, но я в вашем состоянии ничего пугающего не вижу, пару деньков вас понаблюдаем и выпишем!

Я обрадовалась. Через несколько часов приехали мама с папой. Я наревелась, вдыхая знакомые ароматы табака, папиной бергамотовой воды и маминых духов. Отцовскими стараниями «пара дней» превратилась в пару часов и практически ночью меня забрали домой.

Дома ждали братья. Вовка едва не помял мне ребра, крепко стиснув в родственных объятьях, а Данька просто уронил меня на диван и сказал, что больше никуда не отпустит:

— Сиди здесь, а то побью!

Я, конечно, смеялась и отбрыкивалась. Но мне было безумно приятно, что меня искали, ждали, надеялись. Я немного рассказала о своих приключениях, но не стала раскрывать подробности своего замужества, просто сообщила, что нашла пана Тадеуша, и он помог мне вернуться. Родители, конечно, поняли, что я о чем-то умалчиваю, но лезть в душу не стали.

Оказалось, что я действительно успела вернуться на сороковой день с начала нашего злополучного похода. За окном было самое начало августа, так что я даже не пропустила начало нового учебного года. Практику мне зачли, благодаря личной просьбе начальника кинологического полигона, и впереди было еще пятнадцать дней «свободного полета» перед первым сентября.

Насладившись благами цивилизации (пенная ванна, маникюр, красивое белье и привычные блюда), я заскучала. Друзей в городе не было, братья кинулись наверстывать свое потерянное лето, так что я, клятвенно пообещав маме и папе носить с собой «тревожный передатчик», электрошокер и перцовый баллончик, отправилась бродить по родному городу.

Устав от пыльных жарких улиц, свернула в ближайший парк и задумчиво побрела по аллее. Каждую ночь мне снились мои мужья, иногда одни, иногда в компании черноволосой смуглянки. Они выглядели спокойными и довольными, и я радовалась за них, но здесь и сейчас мне было очень одиноко.

Размышляя об этом, я неторопливо вышла на пересечение аллей, и тут моя нога попала в небольшую выбоину на асфальте. Босоножка предательски скользнула и я начала падать на кого-то, судорожно пытаясь сгруппироваться. Незнакомый человек поймал меня и прямо над ухом раздался спокойный глубокий голос:

— Девушка, осторожнее!

Я не поверила своим ушам и, выпрямившись, недоверчиво уставилась в знакомые голубые глаза:

— Балсан?

— Леся?

Я присмотрелась. Конечно, передо мной был не Балсан. Высокий темноволосый парень с обычной светлой кожей и неуверенной улыбкой. Но глаза! Но голос!

— Откуда вы меня знаете? — «на автомате» поинтересовалась я, готовясь нажать «тревожную» кнопку.

— Я работаю у вашего отца, — просто ответил парень, потом вдруг вспомнил: — я не представился, Болеслав! — и протянул руку.

— Леся, — я пожала крупную шершавую ладонь и ощутила, что тону в омуте его глаз.

— Хотите мороженого? — Болеслав, как и Балсан, моментально «брал быка за рога», но тут же смягчил свой напор обаятельной улыбкой, достойной Дэлэга.

Я улыбнулась в ответ, поймала движение пальцев, характерное для Гампила и оперлась на предложенную руку:

— Хочу! Чур, мне фисташковое!