Глава 14

Следующий час мы с ребятней считали все подряд: колоды на кухне, ложки, котелки и даже мух. Мы вычитали из всех сирот то девочек, то мальчиков. Умножали выбитые зубы на количество хулиганов. А особенно весело оказалось считать количество полупопий, прижатых к лавкам, исходя из количества сидящих детей.

В общем, я разошлась, а способностью держать дисциплину, как это умела Феофания, не обладала, так что ребятня в итоге здорово расшалилась, и в кухне поднялся гвалт.

– Ну все, хватит! – не выдержала в конце концов старшая монахиня. – Молодцы вы сегодня, только шумные очень. Сядьте все на места, настало время письма и чтения.

Дети с неохотой расселись по своим местам и замолчали.

– Лиза, – снова обратилась ко мне сестра Феофания.

– Да? – обернулась я, уже не особо опасаясь строгой монахини.

– Вам с Кириллом уже давно исполнилось по восемнадцать лет, – сказала Феофания. – Пора в мир выходить. Конечно, вряд ли без серьезного образования вы найдете работу, где доведется что-нибудь писать. Но хотя бы подпись уметь поставить красивую – это важно.

Я хмыкнула, но ничего не ответила. Действительно, зачем учиться грамоте, если в такой местности придется, скорее всего, всю жизнь коров доить? Подпись под трудовым договором поставил – и свободен.

– Держите, – сказала монахиня, пододвигая мне и Кириллу по листу бумаги и перу. – Буквы вы все выучили, по складами читать я вас тоже учила. Теперь попробуйте поставить красивую подпись. А ребята посмотрят.

Подпись так подпись. Я взяла перо. Надо же – и правда просто перышко со срезанным по косой кончиком. На пробу я макнула его в чернила. На кончике пера почти сразу скопилась капля.

“Будет клякса”, – поняла я.

Нет, у меня не всплыло воспоминание о том, как правильно писать гусиными перьями. Я просто сделала этот вывод логически, поэтому лишнее сняла о край чернильницы. Попробовала расписаться… А ничего, это не так уж страшно. Правда, под конец чернила закончились, но уже на вылете подписи.

– Это что? – странным тоном спросила меня монахиня.

Все подались в мою сторону и вылупились, стараясь разглядеть. Я же, наоборот, отодвинулась, оценивая результат.

На листе красовалась какая-то непонятная закорючка, которую я поставила как будто на автомате, не думая. В ней явно угадывался намек на буквы и в целом подпись, но куда больше она напоминала просто зигзагообразную линию с завитушками.

– Это? Моя подпись, – неловко улыбнувшись, сказала я.

Сама не поняла, честно говоря, что написала. Но вышло это почему-то привычно: я явно эту закорючку ставила не раз и не два, и ее образ мне был знаком до мелочей, несмотря на то что рука была непривычна к письму.

– Лизонька, ну что за шутки? – возмутилась Феофания. – Бумага денег стоит. Не порть лист почем зря, тренируйся имя свое писать и фамилию.

– Фамилию? – не поняла я. – Какую?

Имя-то я уже выяснила, а вот фамилию мне никто не говорил.

– Ну… – монашка вдруг замялась. – Отца твоего мы не знаем, конечно – наличие спящего дара в тебе определил артефакт. Так что пиши “Митрофанова”. Святой Митрофан уж точно не обидится, коли дочкой его назовешься.

Я пожала плечами и старательно вывела: “Елизавета Митрофанова”. Это оказалось труднее, чем поставить предыдущую подпись – чернила все время либо заканчивались на половине слова, либо так и норовили капнуть на него кляксой.

– Ну, вот так-то лучше, – удовлетворенно сказала монашка. – Изящности только не хватает – ты ж все-таки потомок знатного рода, хоть и непризнанный, так что старайся больше. Ну, у тебя хоть буквы ровные. А то вон Кирюшка вечно…

Она повернулась к моему товарищу и вдруг замолкла на полуслове. На втором листе потрясающим каллиграфическим почерком уже красовалось “Кирилл Митрофанов”. Еще и вензеля-завитушки всякие присутствовали.

– Ого!

– Как красиво! – полетело со всех сторон, и ребятня сгрудилась вокруг его листа.

– Кирилл, а меня научишь?

– Ну ты прям реально как благородный пишешь! Или как церковный летописец.

– Кир, признавайся, кто научил? Я тож так хочу!

Но мой товарищ лишь молчал и загадочно улыбался. Я же по его взгляду поняла: он и сам не помнит, где так научился.

На этом монашкам пришлось от нас отстать. Стало ясно, что мы и считаем хорошо, и письму обучены уже на уровне, так что нас обоих отпустили. А подпись Кирилла так и вовсе на стеночку пристроили – чтоб ребята видели, как надо.

.

Мы вышли во двор, вдохнули свежий деревенский воздух. К нам тут же подбежал Форрест, ткнулся мне носом в ладонь, приветствуя, и сел рядом, тоже принявшись смотреть на природу.

Подумав немного, я спросила Кирилла:

– Тебе тоже кажется, что мы умеем больше, чем полагается приютским детям?

– Нет, не кажется, – ответил он. – Я это точно знаю. Мы с тобой не те, кем нас считают.

Подумав, я признала его правоту. Действительно, с тех пор, как я очнулась на той заброшке, мне с каждым часом все больше казалось, что все вокруг чужое. Причем если мир в целом выглядел более или менее привычным, то вот приют и те, кого я должна считать родными – нет.

– И что будем делать? – спросила я.

– А у нас есть выбор? Ждать, пока память восстановится, разумеется, – пожал плечами Кирилл. – Крыша над головой у нас есть, и даже кормят худо-бедно. Поживем пока тут. А потом, может, все вспомним и вернемся… туда, откуда пришли. Если, конечно, мы оттуда не сбежали специально.

– Неудобно как-то, – подумав, сказала я. – Мы как будто всех обманываем. Пользуемся их доверием и любовью.

– А что такого? – не понял Кирилл. – Какая разница монашкам, какого подкидыша любить? Это приют, мы тут все непонятно откуда.

– Хм. Ну, с этой точки зрения я не смотрела, – пришлось признать мне. – Наверное, ты прав. Но все равно немного неудобно. Они и так бедные, а мы их объедаем.

– Мы всегда можем отплатить за доброту, – сказал Кирилл. – Молодые и здоровые люди же, в чем проблема? Можем хоть прямо сейчас пойти в город и поискать работу. Хотя бы ту, до которой я вчера не дошел. Мне кажется, Глафира будет только рада.

– А это мысль, – кивнула я. – Давай так и сделаем. И с картошкой им еще поможем. Ну, и вообще с бытом – надо поставить приют на ноги. А то беднота такая, что смотреть страшно. Как они тут выживают?

– И не говори, – покачал головой Кирилл, оглядывая нищенское подворье. – Выглядит так, будто все хорошие вещи отсюда проданы за долги. А ведь само здание, судя по виду, когда-то было добротным. Вон, глянь, даже украшения местами имеются.

– Да, я тоже заметила, – кивнула я, глянув на красивую резьбу под козырьком крыльца. – Давай поставим это место на ноги. Три монашки с приютом явно не справляются.

– Хых. Бастарды Митрофановы желают основать свой род? – весело глянул на меня Кирилл.

– Бастарды Митрофановы желают вкусно кушать и спать не на трухлявой соломе, – чуть более серьезно поправила его я. – Но в целом согласна. Погнали, братан, покажем, как деньги надо зарабатывать.

– Ой, сеструха нашлась! – фыркнул Кирилл, но подал руку, и мы пошли к Глафире – узнавать, что там за купец хотел нанять байстрюка на работу.

.

Глафира оказалась не против. Более того, она очень удивилась и даже как будто обрадовалась. Видно, решила, что вчера мы принципиально бойкотировали идею устройства на работу и собирались делать это и дальше.

Она так воодушевилась, что даже выдала нам свежую одежду – такую же старую и застиранную, но хотя бы с зашитыми дырами и чистую.

– Только арголиты под одежду убирайте, сколько раз говорить, – проворчала она, увидев, что Кирилл опять вытащил свой кулон наружу. – Во-первых, они к телу должны приникать. А во-вторых, сопрут еще, а нам с сестрами имперская комиссия потом по шапке настучит. Все-таки казенный инвентарь.

Кирилл вздернул брови, подумал немного, но все-таки запрятал кулон под одежду. Хотя я поняла по взгляду: вытащит, как только мы достаточно удалимся от приюта.

.

Стоило нам выйти из дому и начать спускаться с холма, как рядом нарисовались толстячок Трофим, Аленка и молчаливый Егор. Все трое что-то жевали, и у меня при виде этого заурчало в животе. А еще за ними, почти невидимый в траве, бежал на некотором отдалении Форрест.

– Вы-то куда? – спросил Кирилл ребятню. – Я за вас в городе отвечать не собираюсь.

– Пфф! – прыснул парень. – За себя ответь хоть раз. Спорим, тебя сегодня снова отмудохают?

– А пыли дорожной вкусить не хочешь? – пригрозил Кирилл, продемонстрировав кулак.

Трофим не хотел, поэтому слегка отошел, но не отстал. Не отставали и остальные – то ли гулять пошли, то ли нас до города провожать.

– Ребят, а вы чего жуете такое вкусное? – спросила я, чувствуя, как рот наполняется слюной. Я не знала, почему, но с тех пор, как очнулась, постоянно чувствовала себя голодной.

– Пучки, – сказал Трофим. – И лопухи.

– Лопухи? – не поняла я. – А их что, едят?

Ребятня переглянулась. Похоже, я сморозила что-то странное.

– Вам что, правда память отшибло? – с жалостью в голосе спросила Алена. – Вы же сами нас учили когда-то, что можно есть, а что нельзя.

– Да? – я смущенно почесала в затылке. – Ну, видимо, теперь ваша очередь нас учить.

И ребятня научила – хоть и не без язвительных подколок Трофима.

.

Оказалось, что вокруг было просто дофига разнообразной еды! Дети рвали стволы некрупных лопухов, очищали их от жестких внешних волокон и угощали нас мягкой сердцевиной. То же самое делали и с другим растением, которое они назвали “пучкой”, и сочная сладковатая трубочка понравилась мне даже больше.

Пока мы шли вдоль чужих наделов – почему-то неестественно зеленых и свежих, несмотря на осень – то по краю вспаханной зоны находили щавель. Еще я узнала, что оказывается, головки клевера ну почти вкусные. А вот одуванчик – не очень. Дикие яблоки, кстати, тоже. Впрочем, с голодухи все отлично кушается.

– Велик и богат Урал, – вещал Трофим учительским тоном, явно копируя интонации Феофании. – И ежели ты тут родился, то знай о своем крае все. И тогда он тебя прокормит, даст кров над головой и… и вот эту траву, забыл, как называется, тоже можно есть. Но от нее потом горло саднит.

Трофим оказался хорошим учителем и весьма внимательным ребенком. Он даже нашел целую россыпь грибов на упавшей березе и долго и тщательно объяснял мне, чем ложные опята отличаются от съедобных.

Я, честно говоря, не особенно уловила разницу, но грибов мы набрали много, и Алена, чуть не приплясывая на месте, сказала, что вечером Агафья сварит “губницу”. Я спросила, что это такое, мне ответили, что суп из грибов. Вот только, почему он называется “губница”, не пояснили.

Но больше всего мне почему-то понравилась осока. Эта трава росла вдоль берега реки, и рвать ее было неудобно, а съедобной оказалась только нежная нижняя часть. Но я так увлеклась, что наелась от пуза и с каждой минутой чувствовала себя все лучше и лучше. Как будто организм говорил мне: “Спасибо за витамины, я их и ждал”.

Трофим еще предложил зайти в воду и пошурудить руками под нависающим берегом – авось, налим попадется. Но от этой идеи мы с Кириллом отказались: все-таки холодно слишком для игр в воде, да и дела были. Так что оставили разгулявшуюся у реки ребятню и пошли дальше.

Пора было решать взрослые проблемы.