Глава 5

Неизвестный мужского пола

– Господи, Лиза! Кирилл! – всплеснула руками строгая на вид монашка и выронила из рук корзину, стоило ей увидеть, кто зашел во двор приюта.

Мы с девушкой переглянулись. О, а вот и наши имена! Интересно, какое из них мужское? Звучат уж больно непривычно для моего уха. Почему – не знаю. Но такое чувство, будто раньше меня звали совсем не так.

Однако нас определенно тут узнали. Вон, монашка уже бежит к нам, смешно перебирая ногами под своим безразмерным балахоном.

– Лиза, это что, кровь?! – ужаснулась она, добежав и ухватив девушку за лицо обеими руками. – Вы опять подрались с кем-то? Кирилл, я ж тебе говорила – не лезь к городским!

Последние слова были адресованы мне, и я смущенно почесал в затылке. Значит, Кирилл – это я. И выходит, я уже не раз встревал в драки, раз претензия прилетела даже без расспросов. Я хулиган? Да вроде, не чувствую в себе ничего такого.

– Лизонька, откуда столько крови? – тем временем продолжала допытываться монашка у девушки. – Не вижу раны. А ну, пойдем в лазарет. И ты, Кир… Господи, да ты тоже весь в крови! Агафья! Агафья!

Не успели мы толком разобраться, что да где, как вокруг нас возникла страшная суета. На тесный дворик выбежала вторая монашка – смешная и низкорослая, ростом едва ли выше гномихи. Она тоже при виде нас всплеснула руками и запричитала, а потом, подобрав полы выцветшего одеяния, метнулась в пристрой. Из окон тем временем повысовывались детские мордашки.

Нас торопливо отвели внутрь здания и усадили на хлипкие стулья, выгнав любопытную малышню. Тут же та самая Агафья принесла таз воды и тряпку, и нас начали осматривать, попутно слегка отмывая: Лизе – лицо, а мне – живот.

– Не вижу раны, – озабоченно бормотала высокая монашка, оттирая кровь с моей кожи. – А на рубашке – дыры кровавые. Как так?

– Не знаю, – честно сказал я.

– Не знаешь? – возмутилась женщина, убедившись, что я не умираю и в лекарской помощи не нуждаюсь. – Явился домой весь в крови и не знаешь? Да я вот тебя сейчас розгами высеку, чтоб не повадно было! А ну, сымай порты, подставляй зад! Ишь, повадился!

Я схватился за стул, прижав к нему седалище понадежнее. Это что еще за номер? Меня розгами сечь?! Взрослого парня? За что?

Впрочем, оказалось, что угроза была пустая, и суровая тетка таким образом лишь высказала свое возмущение.

– Последнюю целую рубаху испоганил! – сокрушенно цокнула она, оглядывая прорехи в ткани, которые я увидел только сейчас. – Вам в люди надо выходить, а вы…

Отчаявшись найти слова для своего возмущения, монашка махнула рукой и отошла в сторону, где принялась что-то бормотать – кажется, начала читать молитвы.

Я немного устыдился. Женщины казались мне совершенно чужими и незнакомыми, но видно было, что они за нас искренне переживают.

– Простите, – покаялся я. – Не помню, как это случилось, но я наверняка не специально.

– Он даже не помнит, – монашка все так же адресовала свои слова потолку, то есть, наверное, своему богу.

– Мы вообще ничего не помним, – поддержала меня девушка. – С нами что-то случилось. Даже вот до приюта не знали, как добраться, людей пришлось расспрашивать.

Однако монашки, похоже, нам не поверили.

– Ой, чего только эти дети не выдумают, – отмахнулась добродушная Агафья, оттирая последнюю кровавую корочку на щеке моей подруги. – Сказочники.

– Но это правда! – сказала девушка. – Мы забыли даже наши имена. И ваши тоже.

– Лиза! – возмутилась строгая монашка. – Ну ладно, Кирюшка дурак, но ты-то чего ему подыгрываешь? Я тебя зачем с ним отправила?

– Зачем? – смутившись, послушно уточнила девушка.

– Чтобы ты за этим балбесом проследила! – монашка подошла и постучала сухим пальцем по моему лбу. – Чтоб он до купца Муратова дошел, все с ним обговорил и устроился, наконец, на работу. Ты устроился?

Она повернулась ко мне и вперила в меня вопросительный взгляд. А я что? Я понятия не имею.

– Нет, ты погляди на них, Агафья, – монашка, похоже, все поняла по моему взгляду. – Мы их, значит, растили, ночей не спали, переживали за них, весь город оббегали, ища хоть кого-нибудь, кто бастарда на работу возьмет, а они… тьфу!

– Да полно тебе, Глафирушка, – миролюбиво отозвалась вторая женщина. – А то ты не знаешь, какой Муратов скряга? Это он тебе, поди, обещал, что по десять рублей в день парню будет платить. А как Кирюшка пришел, так сразу и “Тощий ты, паря, такому только восемь платить могу”. Знает, что деваться нам некуда и работы другой нет.

– А хоть бы и восемь, и то хлеб! – суровая монашка уперла руки в боки. – Всяко лучше, чем ничего. Парню восемнадцать лет, скоро женить пора, а он все у нас на шее!

Мы с “Лизой” только переглянулись. Стало ясно, что в этом приюте мы оба живем с раннего детства, а то и с рождения. И что меня отправили в город на заработки, а я по какой-то причине не дошел – видимо, как раз-таки из-за драки, в которой и получил удар по голове. А так как Лиза была со мной, то досталось обоим.

Но все равно кое-что не сходилось. Если была драка, то где синяки? Чья кровь, если не наша? И почему мы оба все забыли?

– В общем, так, – наконец, что-то решила для себя строгая монашка. – Хватит с меня ваших игр. Все! Надоело! Наказаны оба! Сейчас пойдете в поле, картошку копать. Всю!

– Глафирушка, так ведь рано еще, – попыталась отрезвить ее Агафья.

– Ничего не рано, ботва уже пожелтела, – ответила та. – Как раз, когда до конца поля дойдут, усохнет!

– Может, хоть на завтра перенесем? Они ж голодные и устали, – все-таки не сдавалась толстушка, чем вызвала наши жгучие симпатии. Да-да, покормите нас, пожалуйста! Мы уже на ногах не стоим.

Строгая монашка вперила в нас суровый взгляд. Но, видимо, видок у нас был очень уж болезненный и замученный, так что ей пришлось немного отступить.

– Ладно, каши им остатки выдай, – велела она Агафье. – И часок на отдых. Но потом чтоб за работу!

***

Каша была отвратительная – без масла и даже без соли, просто какая-то желтая жижа. Но я был так голоден, что первые пять минут вообще не чувствовал вкуса – просто торопливо закидывал еду в рот.

Однако когда голод притупился, и я чуть замедлился, то почувствовал вкус. И он мне не понравился.

– Что это? – тихо спросил я у подруги. Тихо, потому что подавшая нам эту пакость монашка еще грохотала посудой в углу.

– Пшенка вроде бы, – так же шепотом ответила та, которую назвали Лизой. – Только лежалая, похоже: затхлостью отдает и горчит. Ну и безвкусная совсем. Надеюсь, здесь не всегда так кормят.

Она с беспокойством покосилась в тот угол, где была печь и полки с посудой. Кухней этот закуток было назвать трудно – так, какая-то хозяйственная часть дома, в которой еще и готовили.

– Может, нас этим в наказание решили накормить? – шепотом предположил я, с отвращением глядя на желтую жижу в обкусанной сбоку деревянной ложке.

– Надеюсь, – почти беззвучно ответила девушка и явно через силу вернулась к еде.

На самом деле надежд было маловато. Чем больше я разглядывал помещение, тем больше убеждался: это не просто приют, это УМИРАЮЩИЙ приют.

Доски пола прогнили, а в одном углу провалились. Стулья были разномастные и, похоже, большую часть притащили со свалки или с той же заброшки, где мы очнулись. С другой стороны длинного стола и вовсе были лишь два чурбака и длинная доска, положенная на них на манер лавки.

Тарелок нам не выдали, просто поставили котелок и дали по ложке. Да и ложки были странные – деревянные, явно кустарного производства. Я таких никогда в жизни не видел. И крупу такую впервые попробовал.

“Или забыл, какая она на вкус, как забыл и все остальное,” – попытался убедить себя я, но не получилось.

Не пробовал я прежде такой дряни, это точно. И ложками деревянными раньше не пользовался. Да и закопченный котелок без ручки выглядел, как что-то иномирное, чего я никогда не встречал.

Да что там – мне даже само помещение казалось странным! Стены из бревен? Седые магистры, у них тут что, камней нет? А если вдруг пожар? Да эти стены вспыхнут в мгновение ока! А я не вижу тут ни одного противопожарного артефакта.

“Да и о каких артефактах может идти речь, если обитатели все в рванье?” – подумал я, невольно покосившись на нашу одежду.

Что на мне, что на девушке были какие-то в хлам застиранные рубахи, только Лизина была длиннее, а мою дополняли штаны. Ряса монашки Агафьи была чуть попрочнее, но и она была крайне дешевой – ткань явно когда-то была черной, но вылиняла до лишайного серого цвета, как бывает, если использовался грошовый краситель.

Похоже, денег у приюта не было от слова совсем.

– Теперь понятно, почему мы оба такие худые, – пробормотал я, грустно глянув на остатки каши, доедать которую мне не хотелось, хотя я все еще был голоден. – На такой дряни сильно не растолстеешь.

– Не говори, – вздохнула Лиза. – Еще по ложке? Доесть-то надо, а то вдруг Глафира передумает и все-таки голодом оставит.

– Давай, – смиренно согласился я, и мы принялись через силу глотать эту мерзкую условно съедобную жижу. Надо же как-то силы восстанавливать, верно?

.

Впрочем, жаловался я зря. Хоть пресная каша и была тошнотной, но пока мы ее через силу глотали, первые порции, похоже, успели усвоиться. По крайней мере, бледные щеки подруги розовели прямо у меня на глазах, а сам я чувствовал, как рукам и ногам возвращается сила.

– Фух! – протянула Лиза, проглотив последнюю ложку. – Кто бы мог подумать, что эта штука такая сытная. В меня будто батарейку вставили! Могу еще раз до города дойти.

– Хм, – я не был в этом так уверен, хотя тоже ощутил, что мышцы перестают дрожать.

Мне смутно казалось, что дело не в каше, точнее, не только в ней. Я ощущал что-то вроде гудения в теле. В животе разливался жар – там в ускоренном темпе переваривалась пища. Да и кровь бегала по венам чуть быстрее, чем положено: на это намекало учащенное сердцебиение.

“Регенерационный конструкт”, – вынырнуло будто из ниоткуда понимание сути процесса.

Этому факту я несказанно обрадовался. Еще бы – память возвращается! Я не только вспомнил, что это такое, но даже сумел определить тип конструкта – простейшая базовая модель “Пилигрим”, которая запускается, как только тело получает пищу. Такому обучают еще в первые дни… в первые…

– Седые магистры! – я бахнул кулаком по столу, поняв, что едва открывшийся было канал в мою память снова схлопнулся. – Бесят эти провалы в памяти!

Лиза протянула руку и сочувственно перехватила меня за запястье.

– Все будет хорошо, – напомнила она. – Я это жопой чую.

– Лиза! – ахнула Агафья, расслышав последнюю фразу, и даже выронила поварешку, которую мыла в мятом тазу. – Фу, что за выражения?! В приюте Святого Митрофана так не говорят. Уважай дом, в котором выросла, и прославленных предков, тебя породивших! Кем бы они ни были.

– Простите, – моя подруга покаянно опустила голову, хотя я видел – ей нисколько не стыдно, просто она не хочет обижать заботливую женщину.

Монашка, видимо, тоже почувствовала неискренность и уперла руки в бока:

– Права Глафира: я слишком много вам позволяю, – сказала она, постаравшись смерить нас как можно более суровым взглядом. – Как бы ни было мне больно это признавать, но вы уже не маленькие дети, и пора вам за ум браться. Так что… а ну, марш в поле, картошку копать! Совсем от рук отбились.

Мы переглянулись и пожали плечами. В поле так в поле. После “подзарядки”, наверное, потянем.