Глава 48

В монастыре, несколько часов спустя

Феофания сегодня была не в себе и все никак не могла закончить молитву: снова и снова сбивалась в тексте, знакомом с детства, дважды уронила свечку, один раз – иконы и едва не устроила пожар.

Сегодня мысли ее никак не могли обратиться к богу. Наверное, все дело было в том, что ее грызло чувство вины. Настолько сильное, что даже искреннее раскаяние не помогало.

Легко покаяться в грехе, когда ты навредил лишь себе. Легко простить себя, зная, что бог милостив и примет тебя любой, если ты раскаиваешься. А поди-ка прости себя, если из-за тебя пострадал другой человек, пострадал РЕБЕНОК.

Язык Феофании спотыкался о знакомые слова молитвы и не мог их произнести. Она будто потеряла право просить прощения.

“Наверное, в заповедях не хватает еще одной – не навреди ребенку, – подумала она. – Просто никто не стал ее записывать, ибо сие есть такой грех, что даже бог за него прощать не хочет”.

Феофания уже начала думать о том, что никогда не отмолит этот грех при жизни, как на лестнице загрохотали суетливые шаги Агафьи. Женщина так торопилась, что видно совсем не следила за своими ногами и на последней ступеньке даже поскользнулась. К счастью, не упала, выровнялась и с одышкой проговорила:

– Вернулась! Лизка вернулась!

– Слава тебе, Господи! – с плеч Феофании будто свалилась гора. А свалившись, придавила, потому что тело ее вдруг ослабело, и женщина едва не повалилась на пол.

– Где…? – слабо спросила она, не договорив.

– Где Лизка? – уточнила Агафья. – Дык Глафира их обоих чехвостит. Ох и разошлась она!

– Нет, – Феофания покачала головой. – Где была Лиза?

– Ах, это. Так Лужин украл! – с возмущением сказала Агафья. – У себя запер, жениться силой хотел.

– Боже ж ты мой… – сказала Феофания и тут же прикрыла рот ладонью, чтоб не поминать имя Господа всуе.

– И не говори! – трещала Агафья. – А Лизка наша возьми да и сбеги!

– Как? – спросила Феофания.

– Да сама не знаю, – отмахнулась Агафья. – Темнят они чего-то оба с Кирюшкой. Видать, не обошлось без криминалу. Ох не удивлюсь, ежели в обезьянник обоих засунут!

Агафья будто в воду глядела. Не прошло и пяти минут, как к монастырю подъехала черная побитая жизнью повозка с решетками на окнах. С козел, кряхтя, слез участковый и постучался в парадную дверь.

– Дамы, вы дома? – вежливо спросил он.

Монахини поторопились открыть, ведь честные люди от полиции не прячутся.

– День добрый, господин участковый, – сказала настоятельница, мысленно готовясь к тяжелому разговору. Сейчас она как никогда понимала: это ее грех, и надо приложить все усилия, чтоб ребятам из-за нее не досталось.

– Сестра Феофания? – тут же поинтересовался мужчина, оглядев обеих и сразу найдя взглядом нужного человека – похоже, определил по виноватому выражению глаз.

– Она самая, – настоятельница постаралась выпрямиться и не подавать виду, какие эмоции ее одолевают.

– Меня по вашу душу отправили, – сказал мужчина. – Проедемте в участок для дачи показаний, будьте так любезны.

Он указал ладонью на зловещую черную повозку, похожую даже не на карету, а на огромный черный гроб на колесиках.

Феофания кивнула и тут же, не возражая, последовала за участковым. Только сделала по пути знак испуганной Агафье, чтобы присмотрела за приютом.

Подойдя к повозке, женщина глубоко вздохнула и уже приготовилась нырнуть в черное зарешеченное нутро, как участковый вдруг смущенно сказал:

– Вы уж простите, сестра, другого транспорта не нашлось. Аврал у нас сегодня в участке, разобрали все хорошие кареты. Пришлось брать, что есть. Вы садитесь со мной на козлы, неловко как-то вас за решетку сажать.

Феофания подумала немного и согласилась. Сама-то она бы с радостью себя посадила в клетку, да все ж таки когда ты носишь монашеские одежды, негоже позорить сестер.

Участковый помог ей забраться на высокое жесткое сиденье, устроился рядом сам, и они поехали.

Повозка была старая, скрипучая, да и лошадка – ей под стать, так что ехали они до участка долго и медленно. Наверное, быстрее было пешком дойти. Но тут уж порядок есть порядок.

Феофания не знала, о чем говорить, участковый тоже молчал и что-то беспечно насвистывал, так что женщина просто глазела по сторонам: благо, козлы располагались высоко, и все было отлично видно.

В городе царило ненормальное оживление. Повсюду, несмотря на зябкую погоду, толпился и что-то шумно обсуждал народ. Все выглядели взволнованными, но не понять было, радостное что-то случилось или гадостное.

Феофании с каждой минутой все больше хотелось узнать, что происходит, но она говорила себе: «Сплетни – это плохо», и продолжала молчать.

Так в молчании они и добрались до участка. Точнее, до площади перед ним. Обычно это место было в меру безлюдным, ибо люди не любят лишний раз показываться на глаза полиции и стараются обойти по другой улице. Но сегодня здесь было не протолкнуться.

– А ну, дорогу! – рявкнул участковый, когда стало ясно, что сквозь толпу им не проехать.

Зеваки недовольно оглянулись, но, увидев полицейский мундир, все же начали расступаться, давая дорогу. Медленно-медленно повозка продвигалась к участку сквозь людское море. И гомон вокруг был вполне сравним с гомоном чаячьей стаи.

– Что это здесь так много народу? – не выдержала наконец Феофания.

Она было грешным делом подумала, что люди собрались посмотреть, как арестовывают монахиню, но никто не обращал на нее внимания – все смотрели в сторону высокого каменного крыльца полицейского участка.

– Дык Лужина арестовывают, вы разве не слышали? – пожал плечами участковый.

– Лужина? – изумилась Феофания.

– Ну да, – кивнул мужчина. – Его и еще двух “Петров”. Вчера в участке такой ажиотаж был, что не смогли информацию удержать – слухи разлетелись, будто пламя по заборам. Начальник еще ордера подписать не успел, а на улице уж толпа набежала.

Он вдруг склонился ближе к Феофании и продолжил на порядок тише:

– Донос на “Трех Петров” поступил. Да такой подробный! Мы сначала на веру не приняли, начали проверять. А потом как пошло! Один за другим все “глухари” прошлых лет вдруг раскрылись, все недостающие улики нашлись. А кое о каких преступлениях мы и не знали вовсе.

– А меня тогда по какому поводу? – слабым голосом уточнила Феофания, не зная, что уже и думать.

– Так свидетели нужны, – пояснил участковый. – Там и про вас документик нашелся. А вы поди и не знали, что вас с кредитом-то обманули?

– Да? – уже не веря своему счастью, сказала Феофания. – Не знала.

– Я б рассказал, да вот только до дачи показаний не положено, – пожаловался участковый, который явно разговорился. – Сначала вы на наши вопросы ответите, а потом мы – на ваши.

– Да-да, конечно! – торопливо сказала монахиня.

– О, смотрите, привезли его наконец! – оживился участковый.

Толпа это тоже заметила и засуетилась, давая дорогу сразу двум дорогим полицейским каретам. Знамо дело: важных людей даже арестовывать надо важно. А то не дай бог они потом выкрутятся каким-то адвокатским чудом и придут мстить за унижение при аресте!

Однако дать дорогу при таком количестве зевак оказалось довольно затруднительно, и возле участка случилась натуральная давка. Хорошо хоть, тут уже дежурили наготове городовые со свистками – они тут же начали наводить порядок, пока никого не затоптали.

Из-за этой суеты повозка участкового оказалась заблокирована, и Феофании ничего не оставалось, кроме как подождать – не соваться же в давку с риском для жизни. Хотя они не доехали до крыльца буквально пару метров. Зато теперь, с высоких козел ей хорошо было видно происходящее.

Две кареты одна за другой остановились. С запятников спрыгнули вооруженные “опера”. Одни присоединились к оцеплению, тесня взволновавшийся народ, другие открыли дверцы карет, выпуская арестованных.

– Это все ошибка! – донеслось из ближайшей кареты. – Я буду жаловаться графу де Геннину!

– Идите уже, господин Лужин, – громко, чтобы было слышно поверх могучего ропота толпы, сказал ему сопровождающий. – В участке разберемся.

– Это что, он? – понеслись по толпе легкие шепотки.

– Он, точно он! – тут же раздалось в ответ.

– А за что его? – поинтересовался первый голос.

– За убивство, знамо дело! – с уверенностью ответили ему. – Говорят, жену свою придушил.

– Не жену, а невесту, – поправили кто-то.

– Да не придушил, а утопил, – добавил другой голос. – В колодце.

– Чухня! – чуть громче возмутился третий. – Сама она в колодец сиганула – от стыда. Потому как узнала, что он людей дурил.

– Людей дурил?

– А то! Хитрец тот еще. Я сам слышал! Ну, то есть шурин мой вчера в участок угодил и слышал, как секретутка начальниковая с подружкой новость обсуждали. Лужин-то наш, оказывается, взяточник, мошенник, налоговый уклонист и…

Разошедшийся было мужик вдруг понизил голос и тихо-тихо, но отчетливо добавил:

– … бизнес-коуч!

Такого слова никто не знал, но прозвучало зловеще и гадко, так что все ощутили прилив отвращения и состроили гадливые мины.

– Так правильно его схватили! – тут же сказал кто-то чуть громче, чем шепотом. – Нечай эдакому мерзотнику тут свои «коучи» творить, прости хоспади!

– То-то цены взвинтил, зараза! На народе честном наживается! – поддержали его уже в голос. – Честным трудом, знамо дело, богатство не нажить!

– Обманщик! – донесся из толпы первый громкий возглас.

Донесся и стих: никто не хотел быть первым. Но каждый горел желанием наконец указать пальцем на человека, который виноват в их нищете и неудачах.

Ведь как же это – жить без виноватых? Ежели виноватых не назначить, то выходит, что ты сам причина всех своих бед. А такого не бывает. В бедах всегда виноваты богачи и политики, это все знают! Народ пашет, а клещи жируют! Знамо дело, все они лжецы и обманщики!

– Я обманщик?! – возмутился Лужин, развернувшись к толпе. – Да я тот, благодаря кому весь город процветает! Я тот, кто дал вам работу, спас от разорения!

– Да знаем мы уже все! – опять донеслось из толпы. – И про планы твои знаем. Ты хотел нас голодом заморить, а потом выкупить себе в крепостные!

– Обманщик! – снова донеслось из толпы, на этот раз еще громче, и народ начал раскочегариваться:

– Ирод!

– Подлец!

– Анафеме предать безбожника!

Выкрики раздавались все чаще, все увереннее, и Феофания кожей ощутила, как поднимается народное недовольство. Прежде о бунтах она только слышала, а сейчас ощутила всем своим нутром. И ей стало страшно.

К счастью, в участке работали опытные люди, и они тоже смекнули, к чему идет дело:

– Уводите скорее! – зарычал начальник полиции на подчиненных.

Те тут же подхватили купца под руки и торопливо потянули вверх, не столько ведя, сколько таща. Грузный Лужин так быстро передвигаться по лестницам не умел. Он попытался шагнуть через ступеньку, как это делали его конвоиры, и тут…

Наверное, мало кто услышал тихий треск. А вот трусы в горошек, вывалившиеся вместе с жирком в дыру на брюках, увидели все.

– Бха-ха-ха! – громогласно взорвалась толпа.

Даже у Феофании непроизвольно вырвался смешок, и ей пришлось прикрыть рот ладонью. И тут же настрой толпы переменился: агрессия и народная ненависть сменилась неудержимым весельем.

Пользуясь этим, матерящегося и униженного арестованного увели-таки внутрь участка и пошли за вторым.

В другой карете оказался Подкорытов. Чопорный старик в строгой одежде и в шляпе-котелке на толпу даже не взглянул. Он пошел по сформированному силовиками коридору так, будто это была красная ковровая дорожка. Но тем не менее и он не преминул громко высказаться, чтобы задать тон неминуемых сплетен о нем.

– Я немедленно напишу заявление! – сказал он, явно пытаясь сделать вид, что пришел сюда сам. – Мою усадьбу подожгли какие-то хулиганы! А страховая компания отказывается от выплат! Это сговор и обман!

– Да ты сам ее и поджог! – крикнули ему из толпы. – Правильно страховщики тебя послали!

– Заявление он напишет, слыхали? Да уже весь город знает, что Подкорытов нечист на руку!

– Говорят, банк у него ненастоящий.

– Налоги государству не платил!

– О страховке кричит, а сам страховку по вкладам не дает!

– Да что там ваши вклады! Вы слыхали, что он с должниками делал? Это же ужас!

– Не говори – волосы дыбом!

– Вздор! – возмутился Подкорытов. – Кто это говорит?! Уважаемые стражи порядка, арестуйте их! Это же натуральная клевета! Тут где-то подстрекатели! Я честный предприниматель!

– У честных на такие хоромы, как у тебя, денег нет!

Подкорытов наконец понял, что какие бы слова он ни сказал, народ все повернет против него. Поэтому старик лишь возмущенно поджал губы и сам поторопился скрыться в участке от народного гнева.

– А третий где? – спросил начальник у “оперов”.

– На месте его не оказалось – ни по одному из адресов, – отчитался крупный мужчина в побитой жизнью форме. – Отправили “ищеек” по следам. Но походу, ушел, зараза.

– Дороги перекройте, – велел начальник.

– Уже. А толку-то? – пожал плечами подчиненный. – Если он и впрямь тот самый Волчара, которого мы искали, то уйдет. Слишком крупная рыба.

– Ты думай, что при народе говоришь! – зашипел начальник: вокруг и правда все навострили уши, ловя новые темы для сплетен. – Всех на уши поднимите, но поймайте мне Муратова! Если мы наконец посадим виновников “глухарей” всех прошлых лет… ты хоть представляешь, какая премия будет?

В глазах фаталистично настроенного подчиненного не сразу, но загорелся огонек понимания, а за ним – воодушевления.

– Все сделаем, ваш-благородие! – он аж честь отдал. – Приказ поймать Муратова принят к исполнению! Разрешите действовать?

– Разрешаю, – махнул рукой начальник, и вновь по улице разнеслись окрики, приказы и возникла нехилая суета: полицейская облава закрутилась с новой силой.

– Пойдемте, сестра, – предложил участковый, подавая Феофании руку – народ вокруг уже начал чуть отходить от участка. – Нам нужны свидетельские показания для слушания. Такого грандиозного суда наш городишко еще никогда не видывал.

Феофания кивнула и стала спускаться с повозки.

– Интересно только, кто ж тот донос собрал? – задумчиво сказал участковый. – Явно ж не пацан, что бумаги в приказчикову канцелярию принес. Наш начальник хотел ему наградной значок “За содействие” выдать. Хватились – а тут не то что автора доноса, но и пацана того след простыл. Запомнили только, что парнишка тощий был да вежливый. Студент, наверное.

– Наверное, – кивнула Феофания, а сама подумала: хорошо бы этого “тощего да вежливого” никогда не нашли. А то мало ли.