Пролог. Гаранин

Письмо пришло утром, когда в школе ещё было тихо.

Гаранин отключил телефон, разрезал бумагу ножом для писем, прочитал первые строки и застыл, уставившись на них.

«Жень…

Знаю, у меня нет права писать тебе после шести лет молчания. Но жизнь так повернула, что совесть меня всё-таки догнала. Я недавно стала мамой, и только теперь до конца поняла, как подло поступила в прошлом. Тогда мне казалось: вот он, шанс, билет в новую жизнь, ухвати его зубами и не оглядывайся. Уезжала с новым мужчиной в другую страну, с обещаниями, планами… и своим страшным секретом.

Да, у меня шесть лет назад родился ребёнок, сыночек. Он ТВОЙ, я клянусь. Всегда был твоим, потому что я никогда тебе не изменяла. Ты сам меня бросил. А потом я узнала, что беременна, и включила гордость.

Я спрятала его, как ненужную вещь, и сдала в детдом… просто потому, что боялась потерять свой счастливый билет. Хотела забыть, вычеркнуть, сделать вид, что этого никогда не было.

А теперь смотрю на свою малышку и не могу поверить, что когда-то смогла так поступить. Прости меня, если сможешь.

Нашего сына зовут Рома… »

Гаранин перечитал письмо дважды, не моргая.

Затем в третий раз, медленно, будто каждую букву приходилось проталкивать сквозь сжавшееся горло.

Он ТВОЙ сын.

Три слова, которые не вписывались ни в одну из аккуратных папок в шкафу, ни в его железное правило: «Порядок начинается с меня».

В каком-то жутком ступоре Гаранин позвонил по номеру, указанному внизу, и услышал чужой усталый голос через международные гудки.

Его бывшая случайная любовница говорила сбивчиво, будто бежала по ступенькам вверх: родила, поняла, что значит держать тёплую макушку ладонью, и в поздно проснувшемся материнском инстинкте её совесть наконец обрела право голоса.

Она не просила ничего, кроме одного:

- Съезди к нему, Жень... Посмотри, там ли он до сих пор. И если он там… не оставляй его. Пожалуйста!.

После разговора в кабинете повисла тяжелая тишина. Часы на стене отсекали ровные секунды, словно холодные капли.

Гаранин шевельнул желваками, приняв наконец решение. Затем поднялся, сдержанно кивнув секретарю:

- Я отъеду на пару часов, - и вышел в мокрое городское утро.

* * *

Фасад детского дома был выкрашен в радостный цвет, который почему-то выглядел немного уныло под серым небом. На площадке скрипели качели, пахло влажной резиной, манкой и хлоркой.

Вахтёрша подняла глаза, увидела дорогое стильное пальто стремительно вошедшего мужчины, оценила его походку, взгляд… и тут же вызвала директрису.

Та спустилась к нему с рекордной скоростью, не задумываясь.

- Евгений Александрович? Как же хорошо, что вы наконец… - она была моложавой и слишком приветливой. Из тех, кто давно научился обхаживать потенциальных почечителей и приемных родителей любезностью. Её голос был мягок, как плед, и липок, как леденец. - Проходите. Я так рада, что родной отец нашёлся.

Гаранин отстраненно кивнул.

Коридор был длинным. Детские рисунки на стенах: нарисованные солнышки без теней, дома без дверных ручек. В воздухе стоял неизбывный аромат гречки, стирального порошка и детского крема. Ему показалось, что пол немного пружинит под ботинками, как линолеум в старых школах.

Похоже, со спонсорами на ремонт в этом заведении туго.

- Документы мы готовы оформить в кратчайшие сроки, - продолжала директриса, ведя его, как дорогого гостя. - Я лично прослежу. Конечно, сначала тесты, опека, формальности… но вы же понимаете, когда речь о родном отце… - Она задержала взгляд на его профиле, улыбнулась. - Редко такие мужчины приходят к нам.

Гаранин взглянул на неё один раз - ровно настолько, чтобы она поняла: он слышит только то, что касается ребёнка, и отвечать сейчас на ее флирт не намерен.

- Где мальчик? - спросил он.

Ромка сидел на подоконнике группы, поджав ноги, и грыз ноготь большого пальца. Коротко стриженный, с косым упрямым вихром. На лице - въевшееся в мимику хмурое недоверие.

Он бросил взгляд на высокого мужчину в дверях, моментально отвёл глаза и ещё крепче вцепился в собственные худые колени. В комнате пахло акварельными красками, а за столом неподалеку девочка старательно рисовала фиолетовую линию по белой бумаге.

- Рома, это Евгений Александрович, - сказала директриса певучим грудным контральто, непрестанно косясь на Гаранина. - Он пришёл за тобой.

- Я никуда не поеду, - сказал Ромка, не глядя. Голос у него был тонкий, но твёрдый. И отчетливо враждебный.

Гаранин стоял с перчатками в руке, слегка согнув локоть.

Он не стал спорить. Если ребёнок в шесть лет говорит „нет“, то это слово исходит прямо из сердца, которое уже успело очерстветь от недоверия к миру.

- Не обязательно ехать сейчас, - сказал он спокойно. - Я подожду.

Рома посмотрел на него исподлобья. Глаза у мальчика были серые, с темными ресницами, смутно знакомые. Гаранин всмотрелся в эти глаза и почувствовал, как внутри что-то отзывается тихим болезненным чувством. Шесть лет назад он не думал о том, что в случайном отеле может начаться чья-то жизнь. Тогда всё было просто: краткая слабость, равнодушное «пока» и память, задвинутая в дальний ящик подсознания.

А теперь этот ящик раскрылся, и в нём сидел мальчик с синяком от падения или чьего-то удара по коленке.

Помолчав, Гаранин спросил:

- Как насчет того, чтобы только посмотреть, куда мы поедем? Не навсегда. В любой момент скажешь «стоп».

- А если мне не понравится? - спросил Рома.

- Скажешь, - ответил он.

Директриса улыбалась слишком широко.

- Евгений Александрович, разрешите пару бумаг… - Она аккуратно коснулась его локтя, как бы случайно. - Мы можем всё оформить буквально сегодня. Для вас - в особом порядке. Я лично могу подъехать к вам после работы и привезти все необходимые документы…

Гаранин уловил её интонацию и слишком игривый жест сразу же, но никак не отреагировал.

Очередная женщина в очередной раз вела себя так, будто перед ней не директор, а трофей. Для него это давно стало обыденностью: стоит появиться в женском обществе, как дамы бросаются на его внешность и статус со всех сторон так же жадно, как голодные собаки на сахарную кость. Даже у него в школе, где дисциплина ещё хоть как-то удерживала их от прямой самопрезентации с откровенными предложениями. Там они обычно прятались за кокетливыми взглядами и тихими вздохами на расстоянии.

Иногда Гаранин подумывал, а не отрастить ли бороду, чтобы немного поубавить их пыл. И сбривать ее только тогда, когда захочется сменить очередную партнершу по сбросу напряжения.

Они вышли в коридор.

Ромка шёл рядом, но как будто по другой стороне реки. Идти ему хотелось быстро, показывая, что ему всё равно, но шаг был короче, чем у взрослого, и это предательски выдавалось.

- Эй, Ромка, - сказал кто-то из детей шёпотом.

У дверей детдома стоял мальчишка постарше: худой, слишком бледный, с изуродованной огнем левой щекой. Он опирался на левую ногу, а правую слегка подволакивал.

Ромка быстрым шагом сорвался в его сторону. Когда он приблизился, старший мальчишка полез в карман и достал что-то из кармана.

- На, - сказал он просто. - Это тебе. На память.

Пока хромоногий с ожогом что-то говорил вполголоса Ромке, явно стараясь того убедить не отказываться от шанса жить с родным отцом, Гаранин наклонился к директрисе и спросил:

- Кто это?

- А? - Она моргнула, запоздало переключаясь с его мужественного профиля на мальчишку. - Этот? Наш вечный отказник. С пожаром беда была… родители в деревне напились и дом спалили по неосторожности. Родственников нет. Мы его в семь забрали, сейчас уже десять. Приёмные родители таких не выбирают… - она понизила голос, кивая на ожог и лёгкую хромоту, - сами понимаете, пропащий вариант.

Слова упали легко и привычно, как мусор в корзину.

«Пропащий вариант ».

Гаранин заметил, как у мальчишки дрогнул уголок рта - он всё слышал. Конечно, слышал. Директриса улыбнулась и тут же снова придвинулась вплотную:

- Зато у нас есть случаи совершенно чудесных историй! Вы же понимаете, Евгений Александрович, мальчик Рома - совсем другое дело. Родной отец, сильные руки, правильное воспитание…

Гаранин перевёл взгляд на угрюмо вернувшегося к нему Ромку. Тот спрятал вещицу "на память" в кулак, сунул руку в карман и смотрел вниз, на свои ботинки. А другой мальчишка стоял прямо, как на линейке, и смотрел на него с тоскливой грустью бездомного щенка, привыкшего к пинкам окружающих.

- Мы готовы подписать всё сегодня, - сказала директриса, - если вы…

- Подписывайте, - прервал ее Гаранин. - Всё, что нужно.

Директриса вспорхнула с места, словно именно этих слов ждала, и уже через десять минут бумаги были собраны в аккуратную папку. Её руки скользили по столу слишком близко к его рукаву, улыбка становилась всё мягче, но Гаранин смотрел только на дату внизу листа и подпись, которую оставлял чётко и быстро.

Во дворе пахло мокрым асфальтом и дымом. Рома сел на заднее сиденье, упрямо глядя в окно. Гаранин захлопнул дверцу и включил зажигание. Двигатель заурчал, но тишина между ним и ребёнком все равно казалась оглушительно тяжелой.

Взгляд скользнул на зеркало, где отражалась мрачная детдомовская арка… и где его замкнуто-враждебный сын сжимал в кулаке что-то так крепко, будто хотел стереть это в пыль. А тот хромой мальчишка с ожогом на лице стоял у ворот и смотрел машине вслед. Не мигая.

Ромка продолжал смотреть в окно с таким мрачным выражением, будто за стеклом видел мир, в котором для него не было, нет и не будет места рядом с отцом. Никогда. И в этой тишине Гаранин невольно подумал:« А вдруг я уже опоздал быть для него отцом? Не похоже, чтобы он хоть немного был рад тому, что я появился в его жизни…»

Гаранин перевёл взгляд на дорогу, почувствовав тяжесть этой мысли и, привычно пряча эмоции за внешним спокойствием, включил зажигание.

Машина вырулила на главную столичную трассу.

Телефон коротко пискнул, вырывая его из раздумий. На экране мигнула новая смс от директрисы:

«Евгений Александрович, как насчёт того, чтобы поужинать сегодня вечером в ресторане и обсудить всё более… подробно?»

Он чуть заметно усмехнулся, вздохнул и одним пальцем ответил коротко:

«Да. После работы.»

Почему бы и нет? Нынешняя любовница в последнее время слишком явно намекала на кольцо, хотя с самого начала у них был договор: никаких обещаний и обязательств. А новая кандидатка только что сама напрашивалась.

Иногда проще попробовать новое, чем объяснять старому, что он не из тех, кто меняет правила ради женщин.