20

Его утро начиналось одинаково.

Каждое утро — одинаково, как заевшая пластинка, как день сурка, словно кто-то нажал «повтор» и забыл отпустить.

Аля стояла у плиты. Нежно-голубой халатик, в котором она смотрелась бледной и измождённой, как голодный вампир — подарок его матери, кажется, на какой-то Новый год. Но в целом сегодня она выглядела ничего. Волосы собраны в рыхлый пучок. На щеках — слабенький, но румянец.

Всё же мама была права лишь отчасти. Не в том, что подарила ей этот жуткий халат (Аля носила его исключительно по той же причине), а в том, что его жена ни хрена не делала. Она делала: готовила, стирала, убиралась, иногда, когда чувствовала себя лучше, сама покупала продукты. Может, почти не работала в последнее время (детских книг её издательство в принципе озвучивало немного) и любила сериалы (а кто не любит?), но обычно между приступами была вполне дееспособной. Лучше бы, конечно, сказать «здоровой, активной, полной сил», но воздержимся от преувеличений.

На сковороде шипели яйца. «Алиса» на холодильнике транслировала что-то джазовое. Аля всегда включала по утрам телевизор или музыку, хотя Александр предпочёл бы тишину: любая сенсорная нагрузка до завтрака для него — головная боль. Но он промолчал.

— Доброе утро, солнышко, — сказала Аля, не оборачиваясь. — Омлет будет через минуту.

— Доброе, — буркнул он и поморщился. — Алиса, сделай потише!

Он сел за стол. Кофе уже стоял — чёрный, без сахара, в его любимой кружке с логотипом космодрома «Восточный», привезённой из командировки в Комсомольск-на-Амуре три года назад. Она всегда наливала кофе в эту кружку. Всегда — чёрный, без сахара. Всегда — ровно к тому моменту, когда он выходил из душа. Словно внутри у неё тикал таймер, настроенный на его шаги.

Раньше это казалось заботой. Сейчас — чем-то другим. Чем-то слишком точным, выверенным, как хореография, — балетное па, отрепетированное до автоматизма.

Он отпил кофе. Горький, крепкий. Правильный. Она знала, как он любит. Иногда ему казалось, она знала о нём всё. И если делала что-то, что ему не нравилось, на это были причины.

— Ты сегодня поздно? — спросила Аля, ставя перед ним тарелку.

Омлет с помидорами и зеленью. Красиво, аккуратно — как в журнале. Но какая же гадость!

— Не знаю. Может быть.

— У тебя совещание?

— Нет. Но встреча после обеда, которая может затянуться.

Не совсем ложь. Не совсем правда. Встреча была. Даже с коллегой. Только не совсем рабочая.

Аля села напротив. Перед ней — чашка травяного чая и половинка тоста. Она всегда ела мало. «Нет аппетита», «желудок не принимает», «мне хватит». Потому и была хрупкой, как фарфоровая статуэтка, что ничего не ела. Или наоборот.

— Саш, — она наклонила голову, посмотрела на него снизу вверх, — ты какой-то… далёкий в последние дни.

— Устал. Квартальный отчёт.

— Точно?

Нет, он же не бухгалтер, но иронию его жена считывала с трудом.

Она улыбнулась. Улыбка была мягкой, тёплой, понимающей. Улыбка женщины, которая не давит, не требует, не устраивает сцен. Идеальная жена. Идеальная, мать её, жена.

— Точно, — сказал он и улыбнулся в ответ.

Их улыбки встретились над столом, как два самолёта, летящих параллельными курсами. И каждый продолжил путь в своём направлении.