26

Из такси вышла женщина.

Невысокая, стройная, в длинном сером пальто, широкополой шляпе, закрывавшей лицо (кто-то в наше время вообще носит шляпы? кому-то они идут?), и тёмных очках — прям как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». Она шла быстро, уверенно, на каблуках — цок-цок-цок по мокрому асфальту. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда по сторонам. Человек, который точно знает, куда идёт.

Настя подалась вперёд, вжалась в руль. Что-то в этой женщине было не так — в походке, в осанке, в том, как она двигалась. Пальто, шляпа, очки, словно специально подобранные так, чтобы узнать её было невозможно. Скорость. Она шла, будто опаздывала на поезд. Энергично, пружинисто, почти спортивно. Маленькая сумочка, в которую она вцепилась, словно готова была ею ударить.

Она вошла в ресторан.

Настя откинулась на сиденье. Сердце колотилось. Почему-то она была уверена, что Аркадий Борисович ждёт именно её. И почему-то, несмотря на маскировку, она показалась ей знакомой.

Что-то на уровне инстинктов. Не память, не образ — скорее ощущение. Неприятное ощущение, которая Настя испытала первый раз в жизни, когда… она точно помнила этот момент.

Она открыла телефон, пролистала фотографии. Нашла ту, которую искала, — скриншот со страницы Александра Завьялова, сделанный несколько месяцев назад, когда Настя, мучаясь любопытством и стыдом, искала его по соцсетям. На фото Саша стоял рядом с женой. Подпись: «С днём рождения, любимая!». Жена болезненно, вымученно улыбалась в камеру. Худенькое личико «с кулачок», как говорила Настина бабушка, острый носик, тонкие губы.

Настя посмотрела на фото. Посмотрела на дверь ресторана.

Это мог быть кто угодно, любая другая женщина, а тошнота, желчная горечь, что словно стояла в горле, — вовсе не ревность, а несвежий йогурт, что она съела на работе. Но как же, чёрт побери, они были похожи — эти ощущения, что она испытывала, глядя на фото Сашиной жены и на дверь ресторана, где с кем-то встречался Аркадий Борисович.

Сашина жена, Аля, была ниже его на голову, невысокой и тощей, как и женщина, что вошла.

Но Аля была больна. Аля еле ходила. С трудом могла сама дойти до магазина или погулять — разве что посидеть на улице на лавочке или съездить до больницы. Хрупкая, бледная, с анемией, низким давлением и обмороками, которые она называла приступами. Аля не могла так двигаться, не носила каблуки, не ходила по ресторанам, не встречалась в них с мужчинами.

Настя сидела в машине, смотрела на закрытую дверь ресторана и чувствовала себя глупо.

С чего она вообще решила, что встреча Борисовича связана с ней?

С чего решила, что её сообщение для него что-то значило?

— Господи, какая же я дура! — выдохнула она, но решила остаться.

Раз уж приехала, нужно сидеть до конца.