48

— Алиенора, милая. Вы серьёзно?

Она молчала.

— Моя жена, — продолжил он с расстановкой, — её и наняла. Хорошая девочка. Кстати, зовут Вероника. Я плачу и хожу к ней, как на работу, дважды в неделю — чтобы не расстраивать супруга. Массаж она, кстати, делает неплохой, так что деньги отрабатывает. Это всё? — усмехнулся он.

— Ну, я отправлю эти снимки вашей жене, а там посмотрим, — не считала Аля эту карту битой. Она сама сказала бы именно так, если бы хотела обезоружить противника.

— Да ради бога! — откинулся в кресле Аркадий. — Себе же сделаете хуже. У нас с женой договор: ей — дом, дети, деньги; мне — свобода. Она не подаст на развод. Ей незачем. А если вы придёте с этим на совет директоров… — он посмотрел на неё с откровенной жалостью, — да, они посмеются. Скажут: «Аркадий, ты всё ещё трахаешь блондинок? Как скучно». И забудут.

— Нет, на совет директоров я приду вот с этим.

Алиенора перелистнула на следующее фото. Экран засветился снимком неприметного здания — серый кирпич, никакой вывески, только номер дома.

— Клуб «Монрепо», — произнесла она.

Аркадий замер. Бокал застыл на полпути к губам.

Она ещё раз коснулась пальцем экрана и отвернулась.

На экране было изображение, от которого у неё при первом просмотре свело желудок. Внутри клуба «Монрепо» — приглушённый красный свет, кожаная мебель, цепь на стене. И мужчина на коленях. Лицо было чётким, узнаваемым — камера запечатлела его в профиль, с открытым ртом и закрытыми глазами. Женщина в латексе замахивается на него плетью. На следующем кадре он целует ей сапог. Стоит на коленях, как раб. Как животное. Как боров.

Детектив, нанятый Алиенорой, поработал на совесть. Пронёс в клуб скрытую камеру и сделал серию снимков, каждый из которых словно пачкал её изнутри, оставляя след, который не отмоешь никакими антисептиками. Она смотрела на них — и не могла поверить, что взрослый мужчина, коммерческий директор огромной корпорации, добровольно ползает на коленях перед женщинами и платит за это деньги. Это было за гранью. За гранью нормы, морали, закона. Она была в этом убеждена.

И не могла поверить, что Аркадию это нужно. Что об этом он шептал ей в этой самой кабинке, брызжа слюной и теребя себя под столом. Не просто секс. Не просто измена. ЭТО.

Такое не показывают. За такое клеймят калёным железом. Узнай кто, что ты извращенец, — и не отмоешься. От тебя отвернутся. Тебя уволят. Ты станешь посмешищем. Она была в этом уверена. И чем мерзотнее были снимки, тем крепче была её уверенность: ЭТО он не сможет замять. ЭТО он не сможет объяснить. От ЭТОГО не отшутится.

Экран телефона погас.

— Думаю, совету директоров будет интересно узнать, куда ходит их коммерческий директор, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она ждала. Сейчас. Сейчас он побледнеет. Сейчас начнёт умолять, предложит любые деньги, любые условия, только бы она не...

Аркадий молчал. Потом медленно поставил бокал.

Посмотрел на неё — и вдруг расхохотался. Громко. От души.