61

Момент истины. Точка, в которой нужно выбирать: продолжать игру или снять маску.

Аля смотрела на Сашу и перебирала варианты.

Отрицать? Бесполезно. Он не поверит. У него шкатулка, рассказ Марины и, возможно, куда больше, чем она думает. Слишком много. Стена лжи, которую она строила годами, дала трещину и теперь расползалась с катастрофической скоростью. Поздно.

Заплакать? Упасть в обморок? Изобразить приступ? Это сработало бы раньше. Не сейчас. Сейчас он смотрел на неё глазами человека, который видит. Впервые — видит всё.

Аля почувствовала, как маска соскальзывает. Не потому, что она решила её снять, — просто держать её стало бессмысленно. Это как пытаться удержать стену, которая рушится: можно упираться сколько угодно, но гравитация всё равно возьмёт своё.

Она выпрямилась. Расправила плечи. Подняла подбородок.

И улыбнулась.

Не своей обычной улыбкой — мягкой, тёплой, — а другой. Настоящей. Холодной и тонкой, как лезвие.

— Да, — сказала она. — Это я.

Он знал. Готовился к этому моменту.

И всё равно — словно получил кулаком в солнечное сплетение. Словно ударило под дых. Не само слово «да», а то, как его жена изменилась. Мгновенно, как по щелчку. Бледная, хрупкая Аля исчезла — на её месте сидела другая женщина. С прямой спиной, с холодными глазами и улыбкой, от которой хотелось заслониться.

Не было смысла перечислять. Но, как говорится, для протокола…

— Марина? — спросил он. — Это ты?

— Да.

— Наташа, моя однокурсница?

— Да.

— Ирка?

— Да.

— Настя? — Ответа на этот вопрос он ждал и боялся больше всего.

— Да.

Каждое «да» — как удар молотка по гвоздю. Спокойное, точное, без тени сожаления.

— Как? Через Борисовича?

Её не пришлось даже просить.

— Я увидела вас вместе на вечеринке в честь дня рождения компании. А Аркадий… я использовала его интерес ко мне.

— Но зачем? — спросил Александр. — Зачем тебе любовница для меня?!

— Чтобы ты никуда не делся, — сказала Аля просто, будто объясняла очевидное. — Ты начал отдаляться. Я чувствовала: тебе скучно, ты смотришь на других женщин. Ещё немного — и ты бы ушёл. Не к кому-то — просто ушёл. Сбежал бы от тоски, от пустоты. А я не могла этого допустить.

— И ты решила: пусть лучше изменяет, но остаётся?

— Я решила: пусть чувствует себя виноватым. Виноватый мужчина не уходит от больной жены. Это невозможно. Общество не простит. Он сам себе не простит. — Она чуть склонила голову, изучая его. — И я была права. Ты не ушёл. И даже не сознался. Ты изменял мне восемь месяцев — и молчал.

Она бросила ему это в лицо, как обвинение. И в другой день это сбило бы его с ног, заставило оправдываться, извиняться. Аля вывернула бы его вину в любую сторону, какая интересна ей.

Но не сегодня.

Саша просто смотрел на неё и не узнавал. Пять лет. Пять лет он жил с этой женщиной, спал рядом, ел её омлеты и пасту с грибами, грел её холодные руки — и не знал. Не видел. Не хотел видеть.

— Ты не настолько больна, как кажется, — сказал он.

— Нет, — усмехнулась она.

— Все твои приступы — ложь.

— Не все. Но однажды это сработало. И с тех пор работало безотказно.

— Пять лет?

— С тех пор, как мы поженились. — Она сделала паузу, словно наслаждаясь эффектом. — Болезнь — лучший поводок. Лучше денег, лучше секса, лучше детей. Больную жену нельзя бросить. Это аксиома.

Он подошёл к окну. Стоял спиной к женщине, которую пять лет называл женой, и смотрел на мокрый, серый двор. Дождь всё же пошёл. Мир за окном остался прежним.