62

— И что ты сделаешь? — спросила Аля за его спиной. Голос спокойный, почти любопытный. — Пойдёшь в полицию? В прессу? В суд? С чем? С коробкой старых вещей и рассказом бывшей? Ты — мужчина, который изменял больной жене. Я — женщина, которая молча страдала. Как ты думаешь, на чьей стороне будет общественное мнение?

Он повернулся.

— Ты думаешь, мне есть до него дело?

— Тебе важна репутация. Ты топ-менеджер, твоя карьера — это твоя жизнь. Один скандал — и всё. Никто не любит грязное бельё.

— И это говорит женщина, что явилась домой всклокоченная, пропахшая мужским одеколоном и в платье наизнанку?

Что-то мелькнуло в её глазах. Фатальное, неотвратимое, обречённое — и не исчезло.

Впервые за весь разговор она молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что он положил её на обе лопатки на этом ринге. Всё, что ей осталось, — стучать по татами и просить пощады. Он видел, как за её глазами крутятся шестерёнки, как она ищет выход, строит новую стену взамен рухнувшей.

— Саша, — сказала она наконец. Голос снова стал мягче, тише. Не прежняя маска — что-то среднее. Что-то, что могло быть настоящим. — Я сделала всё это, потому что люблю тебя. Знаю, звучит безумно. И это не оправдание. Но это правда. Единственная правда, которая у меня есть.

Те же слова. Те же самые, что сказала ему Настя.

Единственная правда, которая у меня есть.

Две женщины, две лжи, одна фраза.

— Нет, — отрезал он. — Это не любовь. Любовь не ломает людей. Любовь не подделывает фотографии. Любовь не симулирует болезнь. То, что ты делала, — это не любовь, Аля. Это тюрьма.

Она вздрогнула, как от удара. И он увидел в её глазах то, чего не видел никогда: боль. Не разыгранную, не симулированную — настоящую. Глубокую, тёмную, как бездна.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты никогда не поймёшь. Ты был любим всегда. Тебя всегда хотели. А я… я была никем. Пустым местом. «Дохлятиной». Когда ты протянул мне руку в том дворе — это был единственный раз, когда кто-то увидел меня. Единственный раз. За всю жизнь.

Он молчал.

— Я не могла тебя потерять, — сказала она. — Не могла. Это было бы… — Она не договорила. Сглотнула. — Это было бы как умереть.

Тишина.

Он стоял у окна, она сидела за столом, между ними — шкатулка с трофеями, пять лет лжи и целая жизнь, построенная на фундаменте из страха и одержимости.

— Мне жаль, — сказал он. — Жаль, что тебе было больно. Жаль, что тебя обижали. Но это не даёт тебе права ломать чужие жизни. Ни жизнь Марины. Ни жизнь Насти. Ни мою.

Он взял шкатулку со стола.

— Я подаю на развод, — сказал он. — И я сохраню её. Если ты попытаешься сделать хоть что-нибудь — навредить Насте, Марине, кому угодно, — всё это станет в лучшем случае достоянием психиатра, в худшем — публичным. Ты поняла?

Аля смотрела на него. Лицо — белое, неподвижное, как гипсовая маска. Глаза — сухие. Она не плакала. Она никогда не плакала.

— Аля, ты поняла? — повторил Саша.

— Да, — сказала она. — Я поняла.

Он вышел из кухни. Собрал сумку — быстро, не думая, бросая вещи как попало. Аля всё ещё сидела за столом. Не двигалась. Смотрела куда-то, видимо, вглубь себя. И Александр боялся и представить, что она там видела.

Он остановился в дверях.

— Аля. Квартира хоть и моя, я пока поживу в гостинице. У тебя есть время собрать вещи, решить вопрос с жильём и работой. И решить, что делать дальше.

Она не повернулась.

— Мне жаль, — сказал он ещё раз. И вышел.

Дверь закрылась.

Она сидела за столом в пустой кухне и смотрела на место, где стояла шкатулка. Пустое место. Прямоугольный след на скатерти.

Она медленно подняла руку. Посмотрела на свои пальцы — тонкие, бледные, с аккуратным маникюром. Пальцы, которые перебирали трофеи. Писали анонимные письма. Держали его руку каждый вечер.

Пальцы дрожали.

Впервые за много лет — дрожали.