63

Развод занял три месяца.

Не потому, что Аля сопротивлялась, — она не сопротивлялась. Подписала все бумаги, не оспаривала ничего: ни квартиру, ни машину, ни счета. Забрала только личные вещи — одежду, книги, несколько фотографий. И шкатулку. Её содержимое Саша оставил себе, а шкатулку отдал. Это было единственное, о чём она попросила.

Три месяца — потому что бюрократия. Суды, заявления, справки, печати. Двадцать первый век на дворе, а развод — как в девятнадцатом: медленно, мучительно, с бумагами в трёх экземплярах.

Саша вернулся в свою квартиру, но всё, на что его хватило, — это сменить кровать. Выкинуть старую и купить новую. Жил он один. Не звонил Насте — не мог. Не потому, что не хотел, а потому, что ему нужно было побыть одному. Разобраться. Понять, кто он без Али, без вины, без жалости, без клетки.

Оказалось, он не знал. Пять лет его жизнь определяла роль «мужа больной жены». Это диктовало всё: расписание, решения, эмоции, границы. Теперь определения не было, и он завис в пустоте, как космонавт в открытом космосе.

Он ходил на работу. Возвращался домой. Готовил простой холостяцкий ужин без изысков или заказывал доставку. Смотрел в окно на бульвар, где гуляли люди — парами, с детьми, с собаками, — и чувствовал себя наблюдателем из другого мира.

Аркадий Борисович уволился. Тихо, по собственному желанию, неожиданно. Александр не стал даже интересоваться почему. Ходили слухи — по семейным обстоятельствам, но Завьялов не хотел это обсуждать и выходил из курилки, едва начинались разговоры.

Марина прислала сообщение: «Рада, что ты разобрался. Береги себя, Саша». Он ответил: «Спасибо. Ты тоже». Больше они не переписывались. Прошлое осталось в прошлом — там, где ему и место.

Аля уехала. Куда — он не знал и не спрашивал. Знакомые говорили разное: кто-то слышал, что она в Петербурге, кто-то — что в Калининграде. Она не писала, не звонила, не появлялась. Исчезла так же тихо и бесследно, как когда-то появилась в его жизни, — из ниоткуда.

Иногда по ночам Саша думал о ней. Уже без злости — злость прошла быстрее, чем он ожидал. Осталось что-то похожее на светлую грусть. Он вспоминал девочку в школьном дворе — маленькую, бледную, с рассыпавшимися тетрадками. Как протянул ей руку, и она за неё взялась.

Он не жалел, что протянул руку. Жалел, что не увидел правду раньше. Что не спросил. Не заметил. Позволил жалости заменить любовь, а привычке — жизнь.

Но жалеть — не значит хотеть вернуться.

Настя позвонила через два месяца после развода.

Он не ожидал. Думал, она ушла. Думал, после всего, что случилось, им не суждено быть вместе. Слишком много лжи, боли и чужих расчётов встало между ними.

Но она позвонила.

— Завьялов, — голос был тот самый, который он помнил: чуть хрипловатый, с улыбкой на дне. — Ты жив?

— Жив, — усмехнулся он. В груди разлилось такое тепло, что он невольно закрыл глаза.

— Это хорошо. А то я тут нашла одну кофейню на набережной. И мне нужен кто-то, кто будет считать, сколько бокалов шампанского я выпью.

Он улыбался и молчал. Она улыбалась и ждала.

— В два? — спросил он.

— В два, — ответила она.