Глава 14

— Матушка, — сказала я, подойдя к дверце. — Давайте, я помогу вам выйти.

Вытащить матушку из накренившейся кареты оказалось отдельным испытанием. Она сидела на нижней стороне, прижатая к стенке собственным весом, юбками и врождённым достоинством рода Макгрегор. Подняться сама толком не могла, помощь принимать не желала, но выбора у неё не оставалось. Эдвин подал ей руку сверху, я подхватила её тело снизу, и мы вдвоём, медленно, осторожно, под пыхтение, кряхтение и несколько выразительных шотландских междометий извлекли матушку на свет божий.

Снаружи действительно стало легче. Ветерок был слабый и тёплый, но после кареты даже он казался благословением. Вокруг тянулись холмы, поросшие вереском и папоротником. Дорога лежала пустая. Кроме жужжания насекомых и лошадиного фырканья не слышалось ничего.

Стоять на месте смысла не имело, и мы пошли. Медленно, не торопясь, по обочине, обратно в сторону поместья Уинтерботтома. Эдвин шёл впереди, чуть сбоку, заложив руки за спину. Я держалась рядом с матушкой, подстраиваясь под её шаг.

Сначала мне казалось, что ей просто жарко. Потом я поняла, что дело серьёзнее.

Лицо у неё раскраснелось слишком сильно. Дыхание стало тяжелее. Шаг укоротился. Она достала платок и начала обмахиваться не так, как это делают от лёгкой духоты, а быстро, почти судорожно, словно пыталась создать вокруг себя хоть тонкий слой прохлады.

— Ой, — сказала она, остановившись.

— Матушка?

— Ой, — повторила она и прижала платок к груди.

Я всмотрелась внимательнее и похолодела. Румянец сходил с её лица дурно, нездорово; кожа становилась серовато-розовой, а на лбу уже проступил мелкий частый пот.

— Матушка, вам плохо? Давайте сядем. Вон там у дороги камень, давайте хотя бы на минуту…

— Не надо. — Она отмахнулась платком. — Ничего. Просто жарко. Идёмте.

Мы пошли дальше. Через двадцать шагов она остановилась снова. Потом ещё раз. И ещё. Каждый раз всё повторялось одинаково: короткое «ой», платок у груди, тяжёлый свистящий вдох.

Я уже думала не о жаре. Я думала о сердце, давлении, обезвоживании и о том, что посреди этой проклятой дороги у меня нет ничего — ни врача под рукой, ни нормального лекарства, ни возможности сделать что-либо действительно полезное. Если с ней случится что-то серьёзное прямо здесь, между вереском и папоротником, я почти ничем не смогу помочь.

Эдвин остановился и обернулся.

— Миссис Макгрегор, — сказал он, — вам нехорошо. Позвольте…

— Эдвин.

Она произнесла его имя совсем иначе, чем обычно. Не сухо, не строго, не ворчливо. Устало.

Я сразу насторожилась.

— Эдвин, — повторила она, повернувшись к нему всем телом.

Платок в её руке замер. Она подняла на него лицо и сказала:

— Устройте судьбу Лиззи. Пока я не умерла.

На секунду всё стихло. Ветер перебирал вереск. Над папоротником гудела пчела.

— Миссис Макгрегор, — начал он очень мягко, и я поразилась этому тону, потому что никогда ещё не слышала от него такой мягкости, — вам нездоровится. Вы устали с дороги. Сейчас не время говорить о таких вещах.

— Нет, — отрезала матушка. — Самое время. Не «потом». Не «после». Не «как-нибудь». Для таких вещей не бывает «рано». Бывает только «поздно». И оно приходит быстрее, чем вы думаете.

Она говорила ровно, и голос её не дрогнул ни разу.

— Устройте ей судьбу, — сказала она. — Найдите хорошего человека. Порядочного. Не богатого — порядочного. Чтобы не бил. Чтобы не пил. Чтобы дети были сыты. Мне больше ничего не нужно. Только это. А потом хоть хороните меня где угодно.

— Не где угодно, — тихо ответил Эдвин. — Рядом с мистером Макгрегором. Как вы и хотели. Но это будет ещё нескоро.

— Обещайте.

Он помолчал всего мгновение.

— Обещаю.

Они смотрели друг на друга молча.

Потом матушка коротко кивнула, словно дело было улажено деловым порядком, и пошла дальше.

Матушка обмахивалась платком. Эдвин молчал впереди. Солнце жгло с ясного шотландского неба. Впереди были сломанная карета, два часа ожидания, обещание, данное на дороге, день рождения, до которого оставалось полторы недели, новое голубое платье у портнихи и вся моя дальнейшая жизнь в этом странном, чужом, прекрасном и невыносимом девятнадцатом веке.

Дерево мы нашли чуть дальше — старый раскидистый дуб, единственный на всём этом участке дороги.

Он рос в стороне, на пологом склоне, и давал густую, плотную, благословенную тень. Отсюда была видна карета: она стояла внизу, накренившись, как подбитый корабль, а лошади лениво щипали траву на обочине.

Эдвин молча снял сюртук и расстелил его на траве. Матушка опустилась на него с таким облегчением, словно это была пуховая перина, а не мужская одежда на земле. Я села рядом, подбирая юбки и стараясь занять как можно меньше места. Эдвин остался стоять у ствола, скрестив руки на груди и глядя на дорогу.

С минуту мы молчали. Ветер шевелил листья, и пятна света двигались по траве, по матушкиному платью, по моим рукам в кружевных перчатках. Было почти хорошо.

Почти.

— Ну и кто тебя тянул за язык? — сказала матушка.

Я повернулась к ней. Она обмахивалась платком и смотрела на меня не сердито, а с тем усталым материнским неодобрением, которое означало: ты сделала что-то, о чём я теперь буду думать всю ночь.

— Меня? — искренне удивилась я. — Матушка, я весь разговор героически молчала. Целиком. От начала до конца. И, между прочим, это потребовало от меня титанических усилий. Я кивала, улыбалась и открыла рот ровно один раз — когда сказала «да, я тоже так думаю», и то потому, что меня прямо спросили…

— Вот именно, — перебила она. — «Да, я тоже так думаю». Ты хоть слышала, с чем согласилась?

Нет. Разумеется, нет. Я в тот момент думала о Камасутре и о культурной пропасти между веками. Но это было не то признание, которое можно делать при матушке.

Эдвин, стоявший у дерева, поднял левую бровь. Только одну. Она у него вообще жила отдельной жизнью и выражала всё, на что лицо принципиально не соглашалось: удивление, скепсис, недоумение. Сейчас это было именно недоумение.

— Оказывается, — сказала матушка, поворачиваясь к нему тем особенным тоном, каким матери сообщают новости, после которых дочерям хочется немедленно провалиться под землю, — наша Элизабет согласилась погостить у Кэмпбеллов. На два дня. И познакомиться с братом леди Драммонд. С мистером Грантом.

Ветер качнул ветку. Тень дрогнула на траве.

— Вот как, — сказал Эдвин.

Он оттолкнулся от ствола. Руки на груди остались скрещёнными, однако в пальцах что-то изменилось: они сильнее впились в рукава рубашки, костяшки едва заметно побелели.

— Это правда? — спросил он у меня.

И тут у меня кончилось терпение.

Я молчала в гостиной у Маргарет. Молчала, пока при мне обсуждали мою судьбу, мою репутацию, мою будущую полезность для брачного рынка и моё предполагаемое невежество в вопросах поцелуев. Молчала, пока леди Драммонд говорила «поторопиться», а Маргарет — «тень». Молчала так долго, что этого хватило бы на маленький подвиг.

— Да, лорд Уинтерботтом, — сказала я. — Это правда. Я согласилась. Потому что мне очень подробно объяснили, что молодая незамужняя девушка, живущая в доме холостого мужчины, бросает тень на его репутацию. Что люди говорят. Что мне следует поторопиться. И что вы, лорд Уинтерботтом, не женитесь лишь потому, что сначала хотите устроить мою судьбу. Следовательно, я мешаю вашему счастью. И если знакомство с братом леди Драммонд способно это исправить — что ж. Я познакомлюсь с братом леди Драммонд. С огромным удовольствием.

Я замолчала. Сердце у меня колотилось. Щёки горели. Ладонь под перчаткой — тоже.

Эдвин долго ничего не говорил. Так долго, что я успела внутренне отыграть назад каждое произнесённое слово и пожалеть о каждом по очереди.

Потом он разжал руки, опустил их вдоль тела и сказал тихо, очень ровно:

— Вам не следует спешить, мисс Макгрегор. Ваш брак — ваше дело. И он совершенно не влияет на мою жизнь.

Матушка, прищурилась тем самым прищуром, от которого мне всегда хотелось спрятаться за ближайший предмет мебели, и спросила почти ласково:

— Тогда почему вы не женитесь, Эдвин?

Повисла тяжёлая пауза. Листья над нами будто замерли. Даже ветер, кажется, перестал шевелиться.

— Я не отвечаю на вопросы личного характера, — сказал Эдвин.

И замолчал. Вообще-то он имел на это полное право. Его жизнь была его делом. Его причины — его тайной. Он не обязан был ничего объяснять ни матушке, ни мне, ни Маргарет, ни леди Драммонд, ни всем шотландским кумушкам разом.

Матушка вздохнула и отвернулась к дороге. Больше никто ничего не сказал, пока к нам не приехал Малькольм на собственной карете — большой, рыжей, слегка потрёпанной, как и всё в хозяйстве Кэмпбеллов, но крепкой и с четырьмя колёсами, каждое из которых, хвала небесам, находилось на положенном месте. Малькольм правил сам, восседая на козлах с видом человека, которому любые козлы идут как трон.

— Уинтерботтом! — заорал Малькольм ещё издали. — Живы? Целы? Миссис Макгрегор, дорогая, как вы? Мисс Макгрегор! Вот так приключение!

Он спрыгнул на землю и под ним буквально содрогнулся склон, потом он кинулся к матушке, помог ей подняться и усадил в карету. Потом повернулся ко мне, подмигнул, подал руку, затем от души хлопнул Эдвина по плечу — тот слегка качнулся, но устоял.

— Ну, поехали. Довезу в лучшем виде. А завтра, — он обернулся ко мне и улыбнулся шире некуда, — завтра я заберу мисс Элизабет, как мы условились. К обеду. Маргарет уже готовит комнату. И Грант приедет, я ему отписал.

Эдвин сидел напротив меня и смотрел в окно. Лицо у него оставалось неподвижным, безупречно спокойным. Но я уже научилась замечать мелочи. Челюсть у него сжалась. Едва заметно. Так сжимают зубы люди, которым есть что сказать, но они не позволяют словам выйти наружу.

Малькольм, кажется, ничего не заметил и мы тронулись.

Матушке становилось хуже. Жара, дорога, тревога, разговор под дубом — всё навалилось разом. Она держалась только из упрямства, а упрямства у Макгрегоров хватало на целую провинцию.

Но к тому времени, когда мы подъехали к дому Уинтерботтома, ей стало совсем худо.

В обморок она не упала. До этого, к счастью, не дошло. Но когда Эдвин открыл дверцу и подал ей руку, она просто не смогла подняться. Попыталась и не смогла. Откинулась назад и закрыла глаза. Лицо у неё сделалось серым.

— Доктора, — коротко сказал Эдвин.

Доктор приехал через час. Или через два. Или через вечность — времени я больше не чувствовала.

Он осмотрел матушку, пощупал пульс, выслушал дыхание по старинке, приложив ухо к груди, и вынес приговор: перегрев, переутомление, слабость сердца. Прописал покой. Постельный режим. И кровопускание.

Кровопускание могло снизить давление, рассудила я. А оно у неё могло быть высоким из-за веса и жары.

Доктор закончил, перевязал руку, велел ставить холодные компрессы, давать бульон и беречь больную от волнений. Потом уехал.

Матушка уснула. Я тихо вышла из спальни, осторожно прикрыла дверь и увидела, что Эдвин стоит в коридоре, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, в той же позе, что под дубом. Ждёт меня.

— Как она? — спросил он.

— Спит. Доктор велел покой. И никаких волнений.

Он кивнул, помолчал и сказал уже ледяным тоном, который не предполагал возражений:

— Если завтра леди Эмма не поправится. К Кэмпбеллам вы не поедете. Одна.

Я подняла глаза.

— Я поеду с вами.

— Зачем? — спросила я. Не из упрямства, а правда не понимая. — Малькольм пришлёт карету. Маргарет будет дома. Там полно людей. Зачем вам…

— Чтобы в случае чего, — перебил он строго.

— В случае чего?

— Защитить вашу честь.

Я стояла в полутёмном коридоре, где свечи в настенных канделябрах бросали дрожащие тени на стены. Эдвин был без сюртука, в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Предплечья у него были сильные, жилистые, и мышцы под кожей двигались всякий раз, когда он менял положение рук.

Мне совершенно не нужно было на это смотреть, но я смотрела.

Защитить мою честь? От кого? От его друзей? От мистера Гранта, которого я ещё даже не видела? Эдвин собирался ехать со мной в гости, где меня намеревались показать потенциальному жениху, — и всё это под предлогом защиты моей чести?

— Хорошо, — сказала я. — Как скажете, лорд Уинтерботтом.

Он коротко кивнул, резко оттолкнулся от стены и пошёл по коридору быстрым, решительным шагом.

Я смотрела ему вслед и не знала, почему он был такой заведенный. Вероятно, его вымотала поездка. Или... я просто ничего не понимаю.