Глава 24

Мы вернулись в комнату уже поздно. Матушка села в кресло у камина, позволила мне снять с её плеч шаль и, не дав даже как следует насладиться ощущением спасённого вечера, сказала:

— Разумеется, никакого пикника завтра не будет.

Я замерла с шалью в руках.

— Почему?

— Потому что это вздор.

Вот так. В прежней жизни у меня была начальница упомянутая мной уже несколько раз – Тамара Петровна, она тоже умела одним словом «нет» уничтожить презентацию на тридцать слайдов, две недели работы и остатки веры в человечество. Матушка произнесла слово «вздор» примерно так же.

— Но почему же не пойти? — спросила я. — День обещает быть хорошим. Мы возьмём пледы, корзину, посидим у прудов…

— Что я там не видела? — перебила матушка. — Трава. Солнце. Комары, если Господь особенно щедр. Нет, Лиззи. Мы остаёмся.

— Там будут не только трава и солнце.

— А что ещё?

Я открыла рот и сразу закрыла. Потому что честный ответ звучал бы так: там будет потенциальный жених, который пока выглядит лучшим вариантом из всех предъявленных мне судьбой мужчин. Сказать это вслух я почему-то не решилась.

— Общение, — сказала я вместо этого.

Матушка посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что попытался продать ей под видом бриллианта мокрый камушек с дороги.

— Общение у нас есть в гостиной.

— В гостиной душно.

— Откроем окно.

— На природе веселее.

— Мне не двадцать лет, Лиззи. Веселье на природе я уже пережила и могу доложить: оно сильно преувеличено.

Я села на край кровати и положила шаль на колени.

— Матушка, но мистер Хейр…

— Вот именно.

— Что именно?

— Мистер Хейр, — сказала она с нажимом. — Молодой человек приехал в дом, его представили нам, он был любезен, говорил умно, смотрел прилично, не хихикал, не пил лишнего и не пытался казаться лучше, чем есть. И ты, вместо того чтобы спокойно дать ему возможность продолжить знакомство в нормальной обстановке, предлагаешь тащить его к прудам, где трава сырая, сидеть неудобно, разговор слышат все, а твой дядя будет стоять рядом и мрачнеть, как надвигающаяся буря.

Я моргнула.

— Вы это заметили?

— Что именно?

— Что Эдви… что лорд Уинтерботтом мрачнел.

Матушка вздохнула.

— Лиззи, разумеется, я замечаю, когда взрослый мужчина мрачнеет за ужином.

Вот именно за это матушку иногда хотелось обнять, а иногда — попросить немедленно перестать быть такой проницательной.

— Тем более, — сказала я, — вам следует пойти. Вы будете моим прикрытием.

— От кого?

От всех, хотела сказать я. От Арчибальда, если он окажется слишком настойчив. От Эдвина, если он снова решит изображать ледяную скалу. От самой себя, если я начну вести себя как женщина, у которой в голове романтическая катастрофа вместо здравого смысла.

— От неловкости, — сказала я.

Матушка фыркнула.

— Неловкость — полезная вещь для девушки. Она удерживает от глупостей.

Я посмотрела на неё с тоской.

— Матушка, пожалуйста. Это всего лишь пикник.

— Завтра мы остаёмся. Я поговорю с лордом Уинтерботтомом утром. Это моё последнее слово.

Последнее слово у матушки действительно было последним. В нём слышался такой железный скрежет, что спорить дальше было бессмысленно

Пикник умер. Да здравствует гостиная, пяльцы и разговоры о погоде. Я легла спать в состоянии лёгкого философского поражения, то есть лежала, смотрела в темноту и думала, что в моей новой жизни даже прогулка к прудам требует материнского благословения.

Утром выяснилось, что я недооценила Арчибальда Хейра. Он очаровал матушку за завтраком.

Сначала он заметил, что леди Эмма, должно быть, предпочитает чай не слишком крепкий, потому что вчера вечером едва притронулась к чашке. Потом, когда матушка удивлённо посмотрела на него, он с улыбкой сказал, что его собственная мать всегда считала крепкий чай лекарством от дурного настроения, но лекарством сомнительным, поскольку после него дурное настроение остаётся, зато сердце бьётся как у перепуганной курицы.

Матушка засмеялась. Я, сидевшая рядом с тостом в руке, почти подавилась.

Эдвин поднял глаза от тарелки. Арчибальд, кажется, ничего не заметил. Или очень хорошо сделал вид.

Потом он спросил у матушки, не слишком ли утомительны для неё здешние лестницы, потому что его тётка после долгой болезни терпеть не могла лестниц, но всегда соглашалась на прогулку, если ей обещали удобное кресло, плед и полное право ругать всех молодых за суету.

Матушка оживилась ещё больше.

— Ругать молодых — единственное настоящее удовольствие в моём возрасте, мистер Хейр.

— Тогда мы обязаны предоставить вам подходящую сцену, леди Эмма.

— Сцену?

— Поляна у прудов. Насколько я понял, туда можно вынести кресло. Вы будете сидеть в тени, мы будем подавать вам чай, а если кто-нибудь из нас скажет глупость, вы сможете немедленно нас поправить.

Матушка посмотрела на него. Я увидела этот взгляд. Это был взгляд женщины, которая ещё вчера сказала «никакого пикника», а сегодня внезапно обнаружила, что пикник, оказывается, может быть не безрассудством, а местом, где ей предложат кресло, чай и власть над разговором.

Очень ловко. Очень. Арчибальд Хейр, вы, кажется опаснее, чем казались.

— Впрочем, — добавил он с безупречной деликатностью, — если вам нездоровится, разумеется, никто не станет настаивать.

И вот тут матушка сдалась. Не сразу. Конечно, не сразу. У неё было достоинство. Она ещё немного подумала, позволила себе паузу, отпила чаю, бросила взгляд на меня — такой, будто это всё по-прежнему моя вина, — потом на Эдвина, потом снова на Арчибальда.

— Я не пойду, — сказала она.

Я уже почти опустила плечи.

— Но Лиззи может, если лорд Уинтерботтом сочтёт это приличным.

Я медленно повернула голову к ней. Матушка смотрела в чашку.

Она отпустила меня. О ужас! Втроём. Лиззи, дядя — теперь просто, как он выразился, Эдвин — и Арчибальд.

Арчибальд. Ну что за лошадиное имя, господи.

Если бы меня кто-нибудь в ту минуту спросил, чего я хочу, я честно ответила бы: чтобы матушка передумала обратно. Вчера я была готова тащить её к прудам хоть на руках, а сегодня, когда она внезапно отпустила меня одну с двумя мужчинами, я почему-то ощутила не радость, а лёгкое желание спрятаться за штору.

Но отказаться было уже невозможно.

— Спасибо, матушка, — сказала я.

— Не благодари раньше времени, — ответила она. — Трава, солнце и мужские разговоры быстро надоедают.

Как показало будущее, матушка была права. Разумеется. Потому что матери, как правило, правы именно в тех случаях, когда особенно хотелось бы, чтобы они ошибались.

К прудам мы отправились ближе к полудню. День был действительно чудесный, что само по себе уже выглядело подозрительно. Небо над холмами стояло высокое, с тонкими белыми облаками, похожими на растрёпанную шерсть. Солнце светило мягко, трава после ночной влаги уже успела просохнуть, но у корней ещё хранила прохладу. Где-то далеко перекликались птицы, на склонах белели овцы, и всё вокруг имело тот вид, который в двадцать первом веке немедленно использовали бы для рекламы загородного отеля.

Корзину несли слуги, потому что, слава богу, девятнадцатый век был ужасен почти во всём, но в вопросах переноски тяжёлых предметов иногда проявлял разум. Я шла налегке, с шляпкой, которую горничная завязала так основательно, будто ожидала урагана.

Арчибальд шёл слева. Эдвин шёл справа.

Арчибальд рассказывал о дороге на север, о том, как весной размыло мост и рабочие три дня вытаскивали повозку с солью из грязи; Эдвин иногда вставлял сухие замечания, в которых было больше смысла, чем слов; я кивала, задавала осторожные вопросы и чувствовала себя почти нормально.

Почти — потому что идти между двумя мужчинами, один из которых мог стать мужем, а другой зачем-то признался, что я ему симпатична, как женщина, и теперь делает вид, что ничего подобного не было, — это согласитесь нечто странное.

Пруды оказались не очень большими, но красивыми. Вода стояла тёмная, зелёная у берегов, с пятнами света там, где солнце пробивалось сквозь ветви. По поверхности медленно скользили круглые листья кувшинок; над водой дрожали тонкие насекомые, похожие на маленькие живые иголки; в камышах что-то шуршало, и я очень надеялась, что это не та разновидность фауны, которая внезапно выпрыгивает и требует от барышни сохранять достоинство.

Слуги поставили корзину на траву, разложили пледы и, получив указания, отошли чуть дальше, к деревьям, где могли делать вид, что ничего не слышат, хотя, разумеется, слышали всё. В этом смысле слуги девятнадцатого века были чем-то вроде камер видеонаблюдения.

Я, поскольку пикник всё-таки был моей гениальной идеей, взялась помогать.

Расстелила плед ровнее, пригладила края ладонями, поставила плетёную корзину так, чтобы она не заваливалась на бок, вынула аккуратно завёрнутые в белые салфетки булочки, холодную курицу, сыр, маленькие пирожки, блюдо с тонко нарезанной ветчиной, баночку с маринованными сливами, которые выглядели сомнительно, но пахли неожиданно хорошо.

Потом достала тарелки, ножи, стаканы, маленькую бутылку с лимонадом, ещё одну — с чем-то более взрослым, по всей видимости предназначенным для джентльменов, и расставила всё на пледе.

Арчибальд наблюдал за мной с улыбкой.

— Вы распоряжаетесь корзиной так уверенно, мисс Макгрегор, будто командуете маленькой армией.

— В прежней жизни мне доводилось командовать куда более опасными вещами, чем корзина, — машинально сказала я.

Эдвин поднял глаза, я внутренне выругалась.

Вот зачем? Зачем рот открывается быстрее головы? В прежней жизни. Прекрасно. Ещё скажи «в моём веке», Полина, и можешь сразу переходить к рассказу о соцсетях, микроволновке и налоговом вычете.

— В прежних обстоятельствах, — поправилась я быстро. — Когда матушка была нездорова, приходилось самой следить за множеством мелочей.

Эдвин смотрел на меня ещё секунду, Потом отвёл взгляд. Арчибальд, кажется, не придал словам значения.

— Умение следить за мелочами, — сказал он, беря тарелку, — часто важнее умения произносить большие речи.

— Это вы сейчас о политиках или о мужчинах вообще? — спросила я.

Он рассмеялся. Эдвин не рассмеялся. Разумеется.

Мы сели. Я — на плед, с краю, аккуратно подобрав юбки. Арчибальд устроился напротив, легко, почти по-мальчишески, но без той юной пряничности мистера Гранта; Эдвин сел чуть в стороне, так прямо, будто проглотил палку.

Несколько минут всё было хорошо. Мы ели холодную курицу, обсуждали погоду, дорогу, здешние холмы, какие-то местные семейства.

Я уже почти расслабилась, что было ошибкой.

— Вы слишком много надеетесь на скорость, Хейр, — сказал Эдвин, когда разговор снова, неведомыми путями, свернул к железным дорогам. — Не всякая перемена хороша только потому, что она происходит быстро.

Арчибальд откинулся на локоть.

— А вы слишком много доверяете старому порядку только потому, что он успел покрыться пылью и приобрести благородный вид.

— Старый порядок хотя бы проверен временем.

— Время проверяет не только достоинства, но и терпение тех, кому приходится жить внутри этих порядков.

Я взяла пирожок, с мясом, чтобы просто занять руки.

— Не всё, что удобно, становится благом, — сказал Эдвин.

— И не всё, что неудобно, становится добродетелью, — тут же ответил Арчибальд.

Я медленно откусила пирожок. Так. Началось.

Сначала это ещё выглядело как обычный спор двух мужчин, которым скучно просто есть и любоваться водой. Потом я поняла, что предмет спора постепенно смещается. С железных дорог — на общество. С общества — на женщин. С женщин — на то, сколько свободы им следует давать, если мир внезапно начнёт двигаться быстрее.

— Свобода — любимое слово людей, которые редко думают о последствиях. — сказал Эдвин.

— Последствия, — ответил Арчибальд, — часто бывают предлогом ничего не менять.

— Или причиной не разрушать то, что ещё можно сохранить.

Я смотрела то на одного, то на другого и думала: господи, неужели вы сейчас из-за железной дороги поссоритесь? Из-за пассажирских перевозок?

Но, конечно, дело было не в железной дороге. Я не сразу, но поняла. Арчибальд говорил о свободе, глядя иногда на меня. Эдвин говорил о благоразумии, тоже глядя иногда на меня. То есть формально они спорили о будущем, прогрессе и общественных переменах, а на деле оба каким-то совершенно мужским способом выясняли, кто лучше понимает, что полезно мисс Макгрегор.

Мисс Макгрегор, между прочим, сидела рядом, ела пирожок и прекрасно могла сама высказаться, если бы её спросили.

Арчибальд повернулся ко мне первым.

— А вы как считаете, мисс Макгрегор?

Вот. Пожалуйста. Пирожок застрял у меня где-то между горлом и желанием немедленно встать и уйти.

— О чём именно?

— О свободе и благоразумии.

Теперь оба смотрели на меня так, будто я была не женщиной на пледе, а третейским судом. В одной руке у меня была салфетка, в другой — недоеденный пирожок. Никогда ещё судья не выглядел так жалко.

— Мне кажется, — начала я осторожно, — что вы оба по-своему правы.

Арчибальд чуть прищурился. Эдвин, кажется, вообще перестал двигаться.

— Удобный ответ, — сказал Арчибальд. Но это был не комплимент. Он сказал это с укором и со злостью. Это было больше похоже на обвинение в том, что я не согласилась с ним.

Я медленно положила пирожок на тарелку.

— Зато миролюбивый.

— Или дипломатический.

— В приличном обществе это иногда одно и то же.

Он улыбнулся, но улыбка была уже не тёплой.

— Вы подыгрываете своему дядюшке, мисс Макгрегор?

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно щёлкнуло.

Не потому, что он назвал Эдвина дядюшкой. Формально имел право. Не потому, что заметил мою осторожность. Тоже имел право. А потому что в его голосе прозвучало то самое мужское раздражение, которое я знала слишком хорошо: когда женщина не встала немедленно на твою сторону, значит, она не думает сама, а кому-то подыгрывает.

Ах вот как. Я подняла глаза.

— Нет, мистер Хейр, — сказала я спокойно. — Я пытаюсь не испортить пикник.

Арчибальд тут же чуть отступил выражением лица — понял, что задел.

— Простите, я не хотел…

— Разумеется.

Эдвин заговорил тихо:

— Хейр.

И это почему-то разозлило меня ещё больше. Потому что не надо. Не надо защищать меня так, будто я сама не могу ответить.

Матушка была права: трава, солнце и мужские разговоры.

— Знаете что, господа, — сказала я, отряхивая крошки с пальцев. — Мне кажется, вам лучше без меня.

Оба посмотрели на меня.

— Лиззи, — начал Эдвин.

Я встала. Не резко. Очень аккуратно. С достоинством, на которое только была способна.

— Я прогуляюсь обратно. Погода чудесная, дорога мне известна, дом недалеко. А вы сможете спокойно решить, что важнее — свобода, благоразумие или право женщины не быть призом в споре двух джентльменов.

Арчибальд тоже поднялся.

— Мисс Макгрегор, я прошу прощения. Моё замечание было неуместно.

— Да, — сказала я. — Было.

Он замолчал. К чести его, не стал спорить. Не стал объяснять, что я неправильно поняла. Не стал улыбаться и делать вид, будто всё это забавная пустяковина. Просто стоял, чуть склонив голову, и выглядел достаточно смущённым, чтобы я не возненавидела его окончательно.

Эдвин поднялся следом.

— Я провожу вас.

— Нет.

Сказала слишком резко, но уже сказала. Он посмотрел на меня встревоженно.

— Лиззи…

— Не надо, — мягче добавила я. — Правда. Я хочу пройтись одна.

Вот это была ложь. Я хотела не пройтись одна. Я хотела оказаться в своей прежней квартире, открыть холодильник, найти там вчерашнюю пюрешку с котлеткой и баночку маринованных огурцов, включить что-нибудь бессмысленное и написать подруге: «Мужики странные». Но поскольку холодильник, огурцы, подруга и вайфай остались где-то за пределами доступной вселенной, прогулка была лучшим из имеющихся вариантов.

Я кивнула обоим, развернулась и пошла прочь от прудов.

Матушка сидела в гостиной у окна, когда я вошла. С вязанием. Разумеется. Спицы у неё сегодня стучали особенно тихо и невинно. Она подняла глаза.

— Уже вернулась?

— Да.

— Быстро.

— Пикник оказался коротким.

Матушка посмотрела на меня внимательнее.

— Что случилось?

Я сняла шляпку и положила её на столик.

— Ты была права.

— В чём именно? — спросила она с подозрительным спокойствием женщины, готовой принимать извинения в любом объёме.

Я села в кресло напротив.

— Там просто трава и солнце. Ничего интересного.

Она, конечно, поняла, что я не рассказываю подробно. Поэтому она сделала редкую, почти святую вещь: не стала добивать.

— Я говорила, — только и сказала она.

Я посидела тихо. Минуты три. Потом взяла книгу, открыла её, прочитала одну и ту же строку пять раз, поняла, что не знаю, о чём она, закрыла книгу и стала смотреть в окно. День всё ещё был светлый, но к холмам уже тянулись серые облака. Сначала тонкие, почти прозрачные, потом плотнее и тяжелее. Ветер переворачивал листья на деревьях серебристой стороной, и всё вокруг постепенно теряло утреннюю открытую радость, становилось мягче, темнее, задумчивее.

К вечеру я не выдержала и ушла в сад. Сказала матушке, что хочу подышать воздухом.

Я шла по дорожке к беседке стоявший в глубине сада. Место было идеальное для того, чтобы думать о своей судьбе и делать вид, что думаешь о природе.

Я села на скамью. И стала пытаться думать о женихах. На крышу беседки упала первая капля. Потом вторая. Потом по листьям прошёл мягкий шорох, будто сад кто-то тихо пересыпал мелким бисером.

Начался летний мелкий дождик, он не бил, не хлестал, не заливал дорожки мгновенно, а просто падал ровно и спокойно, делая воздух прохладнее, запахи резче, а сад — чуть похожим на размытую акварель.

Можно было вернуться в дом. До крыльца было недалеко. Платье я бы, вероятно, не испортила. Волосы — ну, они и так жили своей отдельной жизнью, хуже бы не стало. Но я осталась.

Стоя у края беседки, я положила руку на деревянную стойку, и смотрела, как капли темнят дорожку, как на поверхности маленькой лужицы у ступенек расходятся круги. В доме, наверное, уже зажгли свечи. Матушка, возможно, спросила, где я, и кто-нибудь ответил, что мисс Макгрегор в саду. Эдвин, если услышал, наверняка нахмурился. Арчибальд, если ещё был в доме, возможно, тоже.

Пусть хмурится. У мужчин это иногда единственное любимое занятие.

Потом где-то на дорожке хрустнул гравий. Я обернулась. Эдвин шёл к беседке.

Без шляпы, вероятно, потому что если уж появляться в дождь, то нужно делать это так, чтобы у женщины потом были проблемы с внутренним равновесием. Тёмные волосы у него чуть намокли у висков, плечи сюртука покрылись мелкими каплями, лицо в сером вечернем свете казалось ещё строже, чем обычно.

Он поднялся на ступеньку и остановился у входа, не заходя сразу внутрь. Даже в беседку он входил так, будто сначала спрашивал разрешения у приличий.

— Лиззи.

Я выпрямилась.

— Лорд Уинтерботтом.

Он едва заметно поморщился. От титула.

Я заметила и, конечно, не испытала никакого злорадства. Почти.

— Я не помешаю?

Очень хотелось сказать: «Смотря чему. Если моему плану спокойно постоять и пожалеть себя, то уже помешали». Но я была воспитанная. Временами.

— Нет.

Он вошёл, постоял несколько секунд молча.

— Я хотел извиниться, — сказал он наконец.

Я посмотрела на него. Вот это уже было интересно.

Лорд Уинтерботтом, мужчина, который мог бы преподавать сдержанность камням, пришёл в беседку под дождём и сказал «извиниться». Мир явно продолжал испытывать мою психику на прочность.

— За что именно? — спросила я.

Он принял удар достойно. Даже бровью не повёл. Что было странно, потому что я то ожидала, что поведёт — левой. Естественно.

— За то, что произошло у прудов.

— Вы называли меня человеком, который подыгрывает дядюшке?

— Нет.

— Тогда вам, вероятно, не за что извиняться.

Эдвин снова посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный, но не холодный. Усталый, пожалуй. И ещё какой-то… виноватый?

— Вы правы, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Вы правы, — повторил он.

Мы снова замолчали. Я вдруг поняла, что он волнуется.

Не сильно. Не так, как волновался бы нормальный человек, начиная мять шляпу, ходить туда-сюда и говорить лишнее. Нет. У Эдвина волнение выглядело иначе: он становился ещё прямее, ещё сдержаннее, голос делался ровнее, чем обычно, и оттого казался почти неестественным.

— Лиззи, — сказал он.

Только имя. Без «мисс Макгрегор». Без «племянница». Без титула. И мне, разумеется, немедленно захотелось посмотреть куда угодно, только не на него.

— Да?

Он вынул из внутреннего кармана небольшую, плоскую коробочку, обтянутую синим бархатом, перевязанную узкой лентой. Держал он её так, будто это был не подарок, а крайне неудобный документ.

— Я хотел передать вам это.

Я посмотрела на коробочку. Потом на него.

— Почему?

Вопрос прозвучал, возможно, слишком прямо, но я была уже не в том состоянии, чтобы изображать воздушное создание, которое принимает подарки, не интересуясь, за что они достаются.

Эдвин слегка нахмурился.

— Завтра торжество.

— Я помню.

— Это… дополнит ваш наряд.

Он протянул коробочку. Неловко. Вот именно неловко. Не как мужчина, привыкший дарить женщинам безделушки и получать за это благодарные взгляды. Не как соблазнитель. Не как опекун, исполняющий обязанность. А как человек, который долго думал, надо ли, можно ли, прилично ли, не будет ли это неверно понято, потом всё-таки решил, что надо, и теперь сам не вполне знает, куда деваться после собственного решения.

— Лиззи, — добавил он тише, — примите. Пожалуйста.

Я взяла коробочку, и мы оба проследили, чтобы пальцы наши в этот момент не соприкоснулись.

— Благодарю вас, — сказала я.

Он опустил глаза, и мне показалось, что он сейчас скажет что-то ещё. Что-то не про торжество, не про наряд и не про пруды. Что-то опасное. Или важное. Но Эдвин, разумеется, был Эдвином. Он сделал шаг назад.

— Не задерживайтесь здесь слишком долго. Вечером становится сыро.

— Да, дя…

Я вовремя остановилась.

— Эдвин, — сказала я уже тише.

Он кивнул.

— Лиззи.

И ушёл.

В комнату я вернулась уже в сумерках. Матушка была у себя; горничная зажигала свечи, и жёлтый свет постепенно вытеснял из углов серую вечернюю тень. Я сказала, что немного промокла, ответила что-то невнятное на вопрос, не замёрзла ли, и, едва оставшись одна, села на кровать с коробочкой на коленях.

Несколько секунд я просто смотрела на неё. Тёмный бархат. Узкая лента. Разумеется, никакой записки.

Записка была бы слишком смело, слишком лично, слишком удобно для будущих компрометирующих разборов. Эдвин не был дураком. Эдвин был человеком, который даже подарок умел сделать так, чтобы формально его можно было объяснить заботой о приличном внешнем виде родственницы.

Я с нетерпением развязала ленту. Открыла крышку.

Внутри лежали перчатки. Длинные, выше локтя, изумительно белые, изумительно тонкие и гладкие, с мягким перламутровым блеском в складках. Не просто хорошие — прекрасные. Такие, какие не покупают случайно, между делом, «чтобы дополнить наряд». Такие выбирают. Смотрят на оттенок. На длину. На качество швов. Представляют, как они лягут на руку. Я осторожно коснулась их кончиками пальцев.

Я сидела на краю кровати и смотрела на эти прекраснейшие перчатки. И думала, что жизнь, конечно, издевается.

Потому что Арчибальд Хейр был разумным вариантом. Живым, умным, пригодным к браку, с деньгами, чувством юмора и опасной склонностью спорить там, где можно было просто съесть пирожок.

А Эдвин…

Эдвин был не вариантом.