Глава 25

Уинтерботтом-хаус проснулся рано, с самого утра слуги уже с противным громким звуком двигали мебель, перетаскивали стулья, распахивали двери. Вообщем готовились обстоятельно и так будто именинник не Эдвин, а весьма взыскательный и склонный к немедленному неодобрению Король. Впрочем, если подумать, это почти одно и то же.

Из-за этой суматохи я и не поняла, как прошло утро а потом и обед, а потом наступили долгожданные 16.00 и начали подъезжать первые кареты.

Мы вышли встречать гостей, уж не знаю зачем там была нужна лично я. Мне жутко не хотелось выходить к гостям пока портниха не привезёт исправленное платье, на прошлой примерке она криво пришла рукав. И теперь на фоне блистательных гостей я выглядела так себе, мягко говоря.

Но Эдвин попросил и пришлось согласится с именинником. Пусть засчитает за подарок от меня. Тем более я подарок не приготовила. Утром я собиралась подарить ему шарф, который сама связала. Но Матушка узнав по это чуть не лишилась чувств. Подарить мужчине личную вещь это намек самый что ни на есть откровенный. Так что извините Эдвин, без подарка.

Мы стояли на крыльце главного парадного входа, под тенью. Эдвид был строг, внимателен и торжественен. Вообщем различий с другими днями мной было не обнаружено. Одет он был тоже как всегда потрясающе. Тёмный сюртук сидел на нём безупречно, белая рубашка была ослепительно чистой, жилет застёгнут наглухо, галстук завязан так аккуратно, что на него можно было смотреть с почти религиозным уважением. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное, собранное, ровное, как у человека, которому сегодня предстоит не праздновать, а терпеть поздравления, гостей и собственный именинный день.

Тридцать четыре года.

Мужчина в тридцать четыре в моём мире ещё мог считать, что у него всё впереди. Эдвин в тридцать четыре выглядел так, будто уже успел устать от несправедливости мироздания, и что этот мир ему абсолютно понятен, а единственное чего он хочет – это покоя, умиротворения и … вот этого вот всего.

Матушку, разумеется, посадили у входа — Арчибальд сам притащил кресло и поставил в тень. Она села с вязанием на коленях, укрылась шалью, хотя было тепло. Потом я поправила ей подушкой за спиной, потому что ей, бедняжке, ни за что не уже не развернуться в кресле. Каждый раз, как очередная карета останавливалась у крыльца, леди Макгрегор приходилось откладывать работу, поднимать глаза, произносить несколько слов, улыбаться, слегка кивать и делать вид, что всё это нравится. Потом она неизменно вздыхала — негромко, но с такой выразительностью, что вздох этот, кажется, был слышен даже в доме.

Эдвин, всякий раз чуть поворачивал голову в её сторону, и в этом движении было что-то до смешного нелепое: она всякий раз вздыхала, он замечал, она делала вид, что не вздыхает, и всё начиналось по новой.

Меня представляли гостям. Я кланялась, улыбалась, называла своё имя, и всё это время старалась не перепутать кого-нибудь важного с кем-нибудь ещё более важным, потому что лица, когда их много, имеют досадную привычку сливаться в одно общее, любезное и трудноразличимое целое.

Фицуильям появился бодрый, раскрасневшийся и довольный собой так, словно ехал не в гости, а на собственное торжественное вступление в роль идеального жениха, и, к моему удивлению, держался на этот раз почти прилично. Он поздоровался с Эдвином, поклонился матушке, потом повернулся ко мне и сказал, прищурившись и рассматривая меня с заметным удовольствием:

— Элизабет, вы сегодня просто очаровательны. И веснушки ваши, вам чрезвычайно к лицу.

Я посмотрела на него с осторожным, но вполне искренним уважением.

— Благодарю, — сказала я. — Это, пожалуй, лучший комплимент из всех, что вы мне когда-либо делали.

Он явно остался доволен. И я, что уж тут скрывать, тоже — потому что после некоторых его прежних замечаний даже такое выглядело почти как движение в сторону культуры.

Потом приехали Кэмпбелы и Эндрю — вместе с сестрой, Кэролайн Драммонд.

Эндрю улыбался, отвечал быстро, кланялся ловко и вообще производил впечатление мальчишки, которому хотелось понравиться решительно каждому, и это желание было настолько заметно, что почти трогало. Я, правда, уже начала подозревать, что своё сердце, если дело дойдёт до выбора, всё же отдам Арчибальду — и от этой мысли мне было немного неловко, потому что Эндрю слишком старался, чтобы его вот так, мысленно, отодвигать в сторону.

Кэролайн, напротив, держалась так спокойно, словно весь дом уже был ей знаком, а присутствующие в нём люди — заранее понятыми и разобранными по местам. Она поздоровалась с матушкой, с Эдвином, со мной, и я почти сразу почувствовала то особое, не слишком приятное уважение, которое вызывают женщины, умеющие смотреть не моргая, слушать внимательно и не выдавать ни одной лишней мысли.

— Как вы, дорогая мисс Макгрегор, — Малькольм улыбался, словно праздник был у него, он подошёл к имениннику хлопнул его по плечу, потом обнял, так что после этих медвежьих объятий Эдвину пришлось поправлять шейный платок.

— Невеста! — сказал он мне и снова обратился к матушке — Живы, мисс Макгрегор?

— Куда ж я денусь, — проворчала матушка, перекидывая очередную петлю.

Потом мы все поприветствовали Маргарет, а гости прибывали и прибывали: охотники, соседи, знакомые Эдвина, какие-то местные джентльмены с важными усами и лицами людей, привыкших говорить о земле, лошадях и парламенте. Я запомнила далеко не всех; после пятого или шестого поклона человеческие имена начинают вести себя безобразно, то есть немедленно выскальзывать из памяти, как мыло из мокрых рук.

А потом появилась швея, не у главного входа, естественно. Я видела как она обходит дом, чтобы зайти с входа для слуг.

Я заметила её почти сразу и почувствовала, как у меня внутри неприятно дрогнуло. После последней примерки я всё время боялась, что платье станет ещё хуже. А тут, при таком количестве зрителей, при таком внимании, при всех этих оценивающих взглядах, платье вдруг переставало быть просто платьем и становилось чем-то куда более серьёзным — почти вопросом чести, достоинства и, если говорить совсем откровенно, возможностью не посрамить матушку Русь и род Макгрегоров.

Я поклонилась дядюшке и матушке и пошла наверх, а они, конечно, всё поняли без слов. Люди в таких домах всегда всё понимают без слов — к несчастью или к счастью, это уж как выйдет.

Наверху меня ждали горничная и портниха. Они возились со мной довольно долго, расправляя ткань, поправляя складки, проверяя, не морщит ли рукав, не отстаёт ли пояс, не съехал ли лиф, и в какой-то момент я уже почти перестала верить, что из этого вообще выйдет что-то толковое. Но потом они закончили, отступили на шаг, и я посмотрела в зеркало.

И не сразу узнала себя. Платье сидело удивительно хорошо. Даже слишком хорошо. Ткань мягко облегала фигуру, талия была подчёркнута именно так, как надо, юбка падала ровными складками, и всё вместе выглядело потрясающе. Впечатление было поразительное. Я бы сказала — почти опасное.

Лиззи — то есть я — была в этом платье вылитой Кейт Уинслет в «Титанике», только стройнее килограммов на пятнадцать, и это, пожалуй, лучшее сравнение, какое только пришло мне в голову, потому что платье действительно смогло сделать со мной что-то почти невозможное. Оно подчёркивало фигуру, но не вульгарно, а так, что хотелось ещё раз повернуться, чтобы увидеть, как ткань ложится на бёдра, как она мягко движется, как держит линию плеч, как делает талию тоньше, а осанку — вдруг более уверенной.

Потом я надела Те самые белые, длинные, до локтя, изумительно белые, которые Эдвин подарил мне накануне. И стало ещё лучше, будто весь мой вид вдруг обрёл ту самую последнюю деталь, которая превращает «хорошо» в «идеально». Я посмотрела на себя ещё раз и уже не сомневалась: если кто-то сейчас скажет, что платье мне не идёт, я смогу считать его либо слепым, либо враждебно настроенным ко всем основам здравого смысла.

Когда я спустилась вниз, холл был уже полон мужчин.

Разумеется. Именно в такие минуты судьба, по-видимому, считает своим долгом собрать в одном помещении как можно больше джентльменов, чтобы все они одновременно посмотрели в одну точку и оценили тебя в полной тишине. Я шла медленно, стараясь не сбиться на ступеньках, и чувствовала, как сердце у меня стучит не то от волнения, не то от совершенно недопустимого удовольствия, что сейчас меня увидят.

И вот это был тот самый момент, который я, пожалуй, запомню надолго, потому что всё получилось ровно так, как бывает в фильмах, когда героиня идёт по лестнице, а внизу внезапно все мужчины как по команде поднимают головы.

Фицуильям заметил меня первым.

Потом кто-то ещё.

Потом ещё один мужской оценивающий взгляд.

Но я смотрела только на Эдвина.

Только на него.

И лицо у него было такое, будто я вышла к ним совершенно голая. Не в грубом, не в оскорбительном смысле, а в том самом, где мужчина видит женщину настолько неожиданно красивой, что на секунду забывает, куда вообще смотреть и как сохранять нормальное выражение лица.

Ну да, дядюшка, я сама вижу, что хороша. Особенно в вашем платье, за которое вы заплатили. Так что теперь можете сидеть и смотреть столько, сколько хотите, потому что я, кажется, и правда выгляжу именно так, как вы надеялись.

Его взгляд задержался слишком надолго, чтобы это можно было принять за случайность. И в этот момент мне стало ясно, что платье, всё-таки удостоилось не просто одобрения, а чего-то гораздо более опасного: мужского внимания, которое не нуждается в словах.

И, честно говоря, от этого мне стало чертовски приятно.