Глава 26

Я спустилась вниз как королева на бал — медленно, с таким видом, который снаружи выглядел как спокойствие, хотя внутри у меня, честно говоря, всё уже вовсю нервно шевелилось.

Эндрю, стоявший у подножия лестницы, улыбался так, будто ему только что вручили главный приз, и не мог отвести взгляда. Подойти, правда, тоже не мог — приличия, родня, и воспитание.

Эдвин, как полагается хозяину, проводил меня в комнату, где уже собрались женщины. Там были Маргарет, Кэролайн, матушка и ещё две дамы, которых я не знала, но, судя по общему сходству носов и выражений лица, это тоже были какие-то родственницы Эдвина. А значит, по здешней логике, почти что и мои. Прекрасно. Я всегда мечтала расширить семью за счёт людей, которых вижу впервые в жизни.

Кэролайн сегодня выглядела особенно нарядно — ярче обычного, но всё ещё так, чтобы никто не мог упрекнуть её в измене вдовьему статусу. Бордовое платье с чёрным кружевом, веер в руках, глаза внимательные, чуть прищуренные. Она обмахивалась им с таким видом, будто не жара её одолевала, а сама необходимость присутствовать в этом обществе.

— Элизабет сегодня в самой своей лучшей форме, — сказала она, и в её тоне было ровно столько любезности, чтобы слова можно было счесть комплиментом, если очень постараться. — А значит, как раз сейчас ей и следует искать жениха. Заодно и дядюшке Эдвину будет прекрасный подарок: он наконец сможет устроить свою жизнь.

Матушка хмыкнула, не поднимая глаз.

— Вздор, — сказала она, тоже обмахиваясь веером, потому что в комнате и вправду было душно. — Эдвин сам сказал, что брак Элизабет ему совершенно не мешает. А отсутствие или наличие брака на его жизнь никак не влияет.

Вот тут веер Кэролайн замер.

Она посмотрела на меня так, будто это я лично, своими собственными руками, разрушала её жизненный план. И ведь, если подумать, план-то был её, а не мой. Я просто не спешила разубеждать. Но Кэролайн смотрела так, словно я не промолчала, а предала.

Мне стало неуютно. Не то чтобы я была обязана чувствовать себя виноватой, но под этим взглядом хотелось немедленно либо оправдаться, либо спрятаться за веером.

И тут меня вдруг кольнула мысль, от которой стало почти смешно и чуть неловко: совсем скоро Эндрю Грант, брат Кэролайн, может перестать считаться моим потенциальным женихом. Потому что пожертвовать братом ради того, чтобы освободить путь к завидному холостяку, — это одно. А пожертвовать братом ради того, чтобы ничего не произошло, — уже совсем другое. И Лиззи Макгрегор, в её расчётливых глазах, возможно, такой жертвы не стоила.

— Маргарет, может, вы сыграете? — поспешила я, слегка поёживаясь под взглядом Кэролайн и отчаянно желая перевести разговор хоть куда-нибудь, лишь бы не в сторону моего семейного статуса.

Но Маргарет даже не успела открыть крышку рояля, как нас позвали в общий зал.

Если честно, я понятия не имела, как вообще проходят дни рождения в этом веке. Теперь вот узнала. Почти как ужин, только с большим количеством кружев, драгоценностей и людей, которые делают вид, будто им ужасно интересно, кто с кем сидит рядом.

Разница, по сути, минимальная: смех чуть громче, блеск камней ярче, а разговоры — ещё осторожнее.

Кормят вкусно — и на том спасибо, подумала я, устраиваясь за столом и стараясь не слишком демонстративно оглядываться по сторонам. Всё-таки различия с моим временем были разительными. Никаких тебе поцелуев именинников в щёку, никаких восторженных тостов под ор и смех, никаких внезапных танцев посреди всего этого хаоса. Хотя, возможно, мы до этого просто не дошли.

На саратовскую свадьбу это тоже было не похоже. Впрочем, с саратовскими свадьбами мало что сравнится, разве что свадьбы из “Игры престолов”.

В общем, мы долго — очень долго — ели, разговаривали скупо и сдержанно, сидя своим женским кружком в правом углу стола. У мужчин беседа, кажется, шла живее, но и они, конечно, не позволяли себе всего того, что потом, наверняка, позволят за закрытыми дверями библиотеки — с сигарами, картами и отсутствием женщин, которые могли бы всё это слушать.

Так что мне оставалось только сидеть, кивать в нужных местах и делать вид, что я не считаю минуты.

Скучно было, вероятно, только мне — человеку, знающему, что такое настоящее веселье, а не вот это вот всё. Но потом, слава всем святым и, возможно, случайным благословениям, объявили танцы.

И вот тут я оживилась.

*** Эрик Сати Gymnopédie 1 (звучит эта музыка)***

Мы перешли в большую залу, утром слуги, хорошенько постарались и освободили её от мебели, и теперь она больше походила на декорации из исторического фильма, где как раз проводят бал. Всё как положено: блестящий паркет, тяжёлые шторы, высокие свечи в канделябрах, пианино у стены. И гости, неспешно рассаживающиеся, переминающиеся с ноги на ногу, волнующиеся и нарядные.

— Вау, — подумала я, невольно используя именно современное слово, потому что «прекрасно» или «великолепно» здесь звучали бы как-то слишком официозно. Да, в зале было именно так: красиво и почти волшебно.

За пианино сидел музыкант, настраивая пальцы на клавишах, и кажется, что Маргарет какую-то долю неодобрения бросила в его сторону. Похоже, она считала, что сама могла бы блистать за этим инструментом куда лучше. Ну что ж, у каждого свои заморочки.

Танцы начались.

И какое же счастье, что я не оказалась в том самом веке, где мужчины в лосинах и париках! По смутным воспоминаниям из тех же исторических фильмов знаю: их танцы — это был настоящий цирк: то прыжки как у козлов, то ножки оставляли по полу, словно ковры чистили, то спины гнули так, будто радикулит мучил. Дамы тоже отличались — прыгали и визжали, размахивая платьями.

А здесь, в этом веке, всё напоминало детский утренник в старшей группе: ходили под музыку стройной линеечкой, останавливались, поворачивались — ну прям как в детском саду, только чуть более изящно. Я не понимала, что за танец, но ловко повторяла движения, чувствуя себя успешной ученицей.

Особое удовольствие доставляла смена партнёров: ты подходишь к мужчине, отходишь, снова появляешься, покрутишься, и вот уже танцуешь с новым кавалером. Быстро, живо и со смыслом.

Я уже успела потанцевать с каким-то охотником — скорее, с человеком в охотничьем костюме, и с парламентарием (хотя кто у них парламентарием был, для меня оставалось загадкой), а теперь настал черёд Эндрю.

Я улыбнулась ему, но не слишком широко. Улыбаться слишком счастливо увлечённому в тебя юноше — это значит кормить его надежды. А я своё главное предпочтение решила оставить для Арчибальда.

Арчи — вот как я собиралась его называть, — подошёл следом, и мы закружились в танце. Он осыпал меня комплиментами, а я прикинулась, что все его слова это именно то, чего я заслуживаю.

— Вы изумительны в этом платье, — сказал он, заглядывая в глаза.

— Без него я тоже хороша, — ответила я, и только после с удивлением осознала, какую двойственность выдала. Вечно я ляпаю, не подумав.

Я уже собиралась как-то объясняться, но тут нашу пару разбили, и в следующий момент я оказалась во власти Эдвина.

И снова. Снова эта неловкая тишина. Мы оба совершенно не знали, что сказать друг другу. Пальцы мои дрожали, а в танце путалась больше, чем хотелось бы. Каждое движение давалось с усилием и не то чтобы из-за усталости, просто мешала нервозность.

Потом музыка стихла, мы подошли ближе друг к другу, и я поклонилась, как того требовал этикет.

И тогда он сказал:

— Мне нужно с вами объясниться, если позволите.

— Да, — ответила я коротко, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее.

Танцы, к счастью или к несчастью, не длились бесконечно. После нескольких фигур, объявили короткий перерыв. Дамы, оживлённо шелестя юбками и веерами, потянулись в свои дамские комнаты, мужчины — в другую сторону, туда, где, по всей видимости, им позволялось курить сигары, обсуждать дела и делать мужской самодовольный вид.

Я осталась на месте всего на секунду дольше, чем следовало, глядя им вслед и чувствуя, как внутри неприятно и любопытно одновременно шевельнулось предчувствие.

Интересно, о чём он хочет поговорить. Очень интересно. Настолько интересно, что я, разумеется, первым делом решила сделать вид, будто мне абсолютно всё равно.

Я подошла к зеркалу и принялась поправлять волосы, которые после танцев окончательно сдались и теперь жили своей отдельной жизнью. Несколько прядей выбились из причёски, и я, поймав своё отражение, с некоторым унынием поняла, что сейчас напоминаю не благородную даму на балу, а… ну, если честно, веник. Правда, очень нарядный веник. С симпатичным лицом.

Я как раз пыталась пригладить локон у виска, когда ко мне подошёл лакей и, вежливо склонившись, передал конверт.

Конверт был плотный, аккуратный, без лишней вычурности. Я вскрыла его почти сразу, уже чувствуя, как внутри всё насторожилось.

Дорогая Элизабет, приглашаю вас в беседку. Я бы хотел с вами переговорить.

Подписи не было.

Но, конечно, это дядюшка. А кто же ещё? Кто ж ещё станет писать мне такие таинственные записки, да ещё и в разгар вечера? Я даже не сомневалась. Ну, почти не сомневалась.

Я торопливо сложила записку, метнулась обратно в комнату, подхватила шаль и накинула её на плечи, стараясь выглядеть так, будто я просто ненадолго вышла подышать воздухом, а не собираюсь участвовать в каком-то сомнительном вечернем предприятии. У двери я ещё и задержалась на мгновение, осторожно прошмыгнув мимо Матушки и Маргарет, которые о чём-то увлечённо говорили.

Ни за что не угадаете о чём.

Да-да, вы правильно поняли. Погода.

Не дыша, я выскользнула наружу и пошла в сад — в ту самую беседку, куда меня звали. Было уже темно, и сад, ещё недавно казавшийся вполне мирным и декоративным, сейчас выглядел совсем иначе: тени лежали густо, дорожки терялись в полумраке, кусты и деревья стояли неподвижно, будто затаившиеся свидетели.

Я даже не шла — я скорее быстро, очень быстро шла, почти бежала, ощущая, как холодный воздух касается щёк и заползает под шаль. Розы пахли особенно сильно, будто ночь вытянула из них весь аромат сразу. Я дрожала и, что особенно неприятно, чувствовала себя героиней романа.

Словом, где-то между Анной Карениной, бегущей к любовнику, и госпожой Бовари, тоже куда-то бегущей к любовнику. Обе, насколько я помнила, закончили плохо. Правда, в моём случае имелось важное отличие: замужней женщиной я не была. Так что официально драма как будто бы мне ещё не полагалась.

Но что-то запретное, тревожное и очень неприятно-интересное во всём этом, конечно, ощущалось.

Я добралась до беседки и замедлилась. Внутри уже кто-то был. Темная фигура стояла почти неподвижно, и у меня на миг неприятно ёкнуло сердце

Только это оказался не дядюшка.

Фицуильям. Тот самый вдовец. Тот самый, который когда-то оценил размер моего таза, если кто вдруг забыл.

Сначала я даже не поняла, что он здесь делает. А потом — поняла. Очень медленно. И очень нехорошо.

Это была его записка.

О, нет. Нет-нет-нет.

— Элизабет, — произнёс он, заметив меня, — я надеялся, что ты придёшь.

Вот теперь мне захотелось развернуться и уйти мгновенно, не объясняясь, не церемонясь и вообще не участвуя в этом фарсе. Лучше бы я спросила у мальчика-слуги, кто именно передал записку. Лучше бы я вообще сделала хоть что-нибудь, кроме как бездумно метнулась в сад.

— Фицуильям, я… — начала я, уже ощущая, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

Но он не дал мне договорить. И заговорил сам. Он предложил мне сбежать с ним.

Вот так просто.

Сбежать к нему в поместье, чтобы моя мать, оказавшись перед фактом, была вынуждена согласиться на брак.

— Ээээ… — очень интеллигентно произнесла я, пытаясь уложить услышанное в голове. — Простите?

Он говорил что-то ещё, но у меня уже шумело в ушах.

Нет, серьёзно. Бежать с ним? Сейчас? Вот так? В беседку меня позвали для этого? А я-то, наивная душа, думала, что у нас будет неловкий семейный разговор с дядюшкой, а не попытка организовать похищение невесты, которая вообще-то не собиралась становиться невестой.

— Но я не хочу вступать с вами в брак, — сказала я наконец.

И тут же, не успев даже толком осознать, что именно происходит, он сказал еще кое-что ещё.

— Значит, Кэролайн Драммонд ввела меня в заблуждение.

Кэролайн? В голове щёлкнуло и картина начала складываться. Я не поняла всего до конца, нет, но поняла достаточно, чтобы почувствовать: быть мне здесь не следовало. Совсем. Ни в беседке, ни рядом с этим человеком, ни вообще в этом странном маленьком спектакле, где, похоже, у меня была отведена роль дурацкой приманки.

И стоило мне это осознать, стоило только сделать шаг назад и повернуться, как я увидела Эндрю.

Он стоял чуть в стороне и смотрел на меня как обманутый муж, который внезапно застал жену с любовником.

А прямо за ним стоял дядюшка Эдвин. Он молчал. И от этого молчания становилось ещё хуже. Его лицо было равнодушным, почти мёртвым, и это равнодушие резало сильнее любого скандала. Не крик, не упрёк — только спокойствие человека, который уже всё понял и которого ничем уже не переубедить.

Я зажмурилась на секунду, отчаянно надеясь, что это сон. Потом открыла глаза.

Нет. Не сон.

Я всё ещё в этом веке. Всё ещё Лиззи. И, кажется, только что стала совершенно, абсолютно, бесповоротно опозорена.