Глава 27

Свой день рождения Эдвин возненавидел почти сразу.

Во-первых — люди. Слишком много людей. Он не то чтобы избегал общества, нет; он вполне мог поддержать разговор, выслушать, ответить, даже пошутить, если того требовали обстоятельства. Но когда гостей становилось больше десяти, все голоса сливались в один непрерывный гул. Невозможно по-настоящему поговорить, можно только улыбаться, кивать и ждать, пока всё это закончится.

Но он терпел. Это для Лиззи, думал он, стоя у камина и наблюдая, как слуги расставляют последние приборы. Это всё для Лиззи.

Для Элизабет, — поправил он себя, слегка тряхнув головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё это домашнее, слишком тёплое имя. Возможно, сегодня она встретит достойного человека. Возможно, именно сегодня всё решится.

Хотя — и вот тут Эдвин стиснул зубы, ощутив знакомую тяжесть где-то под рёбрами — Арчибальд ведь уже был здесь. Его давний знакомый, его друг. Человек с безупречной репутацией, приятной наружностью, подходящим возрастом и состоянием, позволяющим не думать о деньгах вовсе. Он идеально подходил бы Лиз… Элизабет. Идеально. Если не считать того нелепого спора на пикнике, когда Арчибальд погорячился и наговорил лишнего, — но кто не горячится время от времени?

Всё в нём было правильно. Всё подходило. Но сознание Эдвина, упрямое и своевольное, отказывалось это принимать. Оно словно скользило мимо Арчибальда, не желая останавливаться на нём как на возможном женихе для Элизабет. Не то чтобы Эдвин находил в друге какой-то изъян — нет, он просто не мог заставить себя обрадоваться такому исходу.

А отчего — он знал. Где-то очень глубоко, в той части души, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, ответ лежал давно, тихий и неподвижный, как камень на дне реки.

Он полюбил её.

Как это вышло, Эдвин и сам не мог объяснить. Ему казалось иногда, что это случилось сразу — там, на крыльце его дома, когда он вышел встречать их экипаж и она подняла на него глаза. Что-то мелькнуло тогда в её взгляде — не кокетство, не робость, а что-то совсем другое, живое и незнакомое, от чего у него на мгновение перехватило дыхание.

Вздор, разумеется. Полнейший вздор. Он не юнец, чтобы влюбляться от одного взгляда. Конечно нет. Но он признавал: именно тогда она его заинтересовала. А почему не интересовала все предыдущие годы, — этого он объяснить не мог. Словно что-то изменилось в ней самой. Или в нём. Или во всём сразу.

За ужином Эдвин сидел во главе стола, принимая поздравления с выражением сдержанной благодарности. Ему говорили что-то о делах, о политике, о новом законопроекте в парламенте. Кто-то упомянул охоту. Кто-то — урожай. В тарелке перед ним остывал кален скинк — густой, наваристый суп из копчёной пикши, который повар готовил специально для него каждый год, зная, что хозяин предпочитает его любым изысканным блюдам.

Но он едва притронулся к тарелке, потому что смотрел на неё.

С того момента, как она спустилась по лестнице, он, кажется, не мог смотреть ни на что другое. На её светящееся лицо, на задорные кудряшки, выбивающиеся из причёски, на яркие, живые глаза. Лицо её было одновременно беззаботным — витающим где-то в своих мыслях — и необычайно подвижным, потому что Лиззи то и дело улыбалась чему-то своему, какой-то внутренней шутке, понятной только ей. Это было так мило. Так непохоже на остальных женщин за этим столом, с их выверенными улыбками и осторожными взглядами.

А потом были танцы.

Он танцевал с ней — одну фигуру, может быть две, — и всё это время чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее, совершенно ему не свойственное. Ревность. Он ревновал. Ревновал её к каждому мужчине, которому доставалась её рука в танце, к каждому, кто заставлял её улыбнуться, к каждому, кто стоял к ней ближе, чем следовало. Это было унизительно, недостойно и абсолютно неконтролируемо.

После танцев объявили перерыв. Дамы разошлись по своим комнатам, мужчины потянулись на балкон — курить, говорить ни о чём, наслаждаться прохладой. Эдвин, воспользовавшись паузой, вышел на балкон. Ему нужен был воздух. Ему нужно было хоть на минуту перестать смотреть на неё и вспомнить, кто он такой и что он себе обещал.

На балконе обнаружился Арчибальд — тот стоял, привалившись плечом к колонне, и неторопливо курил сигару, выпуская дым в вечерний воздух.

Эдвин помолчал, глядя в темноту сада. Потом сдержанно заговорил, тщательно подбирая слова:

— Арчибальд, возможно, это покажется поспешным вопросом. И слишком личным. Но я предпочту ясность. Моя племянница, Элизабет. Как вы её находите?

Арчибальд затянулся, не торопясь с ответом. Выпустил кольцо дыма, проследил за ним взглядом и только потом повернулся к Эдвину, чуть прищурившись:

— Она мила, Эдвин. Милая девушка. Но ты ведь спрашиваешь меня не об этом, — добавил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты спрашиваешь, не желаю ли я попросить у её матушки руки.

Эдвин осторожно кивнул, не отводя взгляда. Арчибальд усмехнулся шире, покрутил сигару в пальцах, разглядывая тлеющий кончик так, будто именно там содержался ответ на все вопросы.

— Скажем так… милых девушек предостаточно.

Эдвин нахмурился. Лиззи не была «просто милой девушкой». Она не была кокеткой, пустышкой, одной из многих. Но он промолчал, сжав челюсть и позволив Арчибальду договорить.

— Она из хорошей семьи, — продолжал тот, — и это всё ещё имеет значение в наше время. Но…

— Но? — переспросил Эдвин, чувствуя, как внутри начинает подниматься что-то неприятное.

— Капитализм, дорогой Эдвин. Индустриализация. Эпоха перемен. Хорошая фамилия — это не всё. Это может быть полезно, безусловно. Но этого недостаточно.

— К чему ты клонишь? — Эдвин помрачнел ещё сильнее, скрестив руки на груди.

— Они бедны. У них долги.

— У них нет долгов, — перебил Эдвин, и голос его прозвучал жёстче, чем он рассчитывал. — Их дела идут не лучшим образом, это правда. Но они живут честно и просто. Без долгов.

— Да, — Арчибальд кивнул, затушив сигару о перила с ленивой небрежностью. — В том числе благодаря твоей помощи.

Он дружески похлопал Эдвина по плечу, как будто речь шла о пустяке.

— Вот если бы, допустим, дядя, который так переживает о судьбе племянницы, добавил ей наследство…

Эдвин молчал. Он, разумеется, помог бы со свадьбой, с расходами, с чем угодно, но Арчибальд говорил не об этом. Арчибальд говорил так, словно торговался за лошадь на ярмарке, прицениваясь и прикидывая, стоит ли вложение того.

— Ты не нуждаешься в деньгах, Арчибальд, — сказал Эдвин тихо. — Ты можешь жениться на ком угодно.

— Могу, — согласился тот легко. — И ты — мой друг. Но…

— Я не обсуждаю причины, по которым моя личная жизнь устроена так, как устроена, — отрезал Эдвин.

— Красивых и бедных девушек слишком много, — Арчибальд пожал плечами, глядя в сад. — Я могу взять любую, если рассуждать здраво.

Эдвин выпрямился, стиснув зубы так, что заныли скулы. Ему стоило огромных усилий не наговорить лишнего. Его друг — человек, которого он знал много лет, которому доверял, — только что низвёл Элизабет, эту девушку с чудесным воспитанием, со светлой душой, с живым умом и безупречными манерами, до… товара. До строчки в бухгалтерской книге.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то, о чём наверняка пожалел бы потом, но в этот момент краем глаза заметил движение внизу, в саду. Кто-то торопливо, почти бегом шёл по дорожке в сторону беседки.

Эндрю. Кажется, заблудился.

— Прости, — сказал Эдвин коротко, уже отступая от перил. — Мне нужно выйти.

И, не дожидаясь ответа, быстро спустился по ступеням в сад.

Разговор оставил во душе привкус чего-то неприятного, и Эдвин хотел только одного — чтобы этот вечер поскорее закончился.

В это время суток сад уже был темным. Фонари вдоль главной аллеи горели тускло, бросая на гравий неровные жёлтые пятна, а дальше, за живой изгородью, начиналась уже настоящая ночь.

Эндрю торопливо шёл впереди , чуть сутулясь, засунув руки в карманы сюртука. Его силуэт мелькал между кустами, то появляясь в свете фонаря, то снова исчезая. Шёл он к беседке, что стояла в дальнем конце сада, увитая плющом и почти невидимая в темноте.

Эдвин нахмурился, замедлив шаг.

Зачем Эндрю идёт туда? Мальчишка выглядел взволнованным ещё за ужином — краснел, отводил глаза, ронял приборы. Эдвин списывал это на юношескую неловкость, на неумение держаться в большом обществе. Но сейчас, глядя на его спину, на эту целеустремлённую, почти отчаянную походку, Эдвин вдруг подумал — нет, не подумал даже, а почувствовал, как холодная, неприятная догадка шевельнулась ледяной змеей под рёбрами.

Они назначили друг другу встречу. Элизабет и Эндрю. Тайно. В саду. Пока все остальные пьют шерри и обсуждают политику.

Мысль была настолько простой и настолько невыносимой, что Эдвин на мгновение остановился, сжав кулаки. Он заставил себя идти дальше, спокойно, как подобает хозяину дома, который просто вышел подышать воздухом и случайно забрёл в эту часть сада.

Беседка показалась из-за поворота и в этом Эдвин увидел две фигуры.

Элизабет — в своём вечернем платье, с наспех накинутой шалью, которая сползала с одного плеча. И рядом с ней — не Эндрю.

Фицуильям. Эдвин остановился. Мир вокруг на секунду замер, и всё — звуки, запахи, движение ветра — повисло в неподвижности.

Он подошёл к беседке спокойно, не повышая голоса, не ускоряя шага.

— Мисс Макгрегор, — произнёс он ровно, глядя на Элизабет и стараясь, чтобы голос звучал так же, как всегда — сдержанно, чуть отстранённо. — Становится прохладно. Вернитесь в дом.

Она посмотрела на него — одно мгновение, не больше — и в этом взгляде было столько всего: стыд, облегчение, страх, — что Эдвин едва удержался, чтобы не отвести глаза первым. Но удержался. И она, подхватив шаль обеими руками, быстро, почти бегом, вышла из беседки.

Эдвин проводил её взглядом, убедившись, что она идёт к дому, а не куда-то ещё в эту проклятую темноту. Потом повернулся к Эндрю, который стоял чуть поодаль, у входа в беседку, бледный и растерянный, с выражением человека, увидевшего то, чего видеть не хотел.

— Эндрю, — Эдвин положил ему руку на плечо, коротко, по-мужски, без лишних слов. — Идите в дом. Здесь холодно.

Мальчик — а он всё ещё был мальчиком, несмотря на свои двадцать с лишним лет — кивнул, не глядя Эдвину в глаза, и пошёл обратно по дорожке, загребая гравий носками ботинок.

Эдвин остался. Фицуильям стоял в беседке, выпрямившись, сложив руки за спиной — в позе человека, который считает себя оскорблённым.

— Эдвин, — начал он, и в голосе его послышалась обида, — меня, кажется, неправильно поняли.

Эдвин посмотрел на него, не мигая. Потом произнёс очень тихо, очень вежливо, с той особенной вежливостью, которая у него всегда означала, что разговор окончен:

— Я распоряжусь, чтобы вашу карету подали.

— Но послушайте…

— Карету подадут через четверть часа, — повторил Эдвин, уже отворачиваясь. — Доброй ночи, Фицуильям.

И пошёл к дому, не оглядываясь, чувствуя спиной чужой взгляд и не находя в себе ни сил, ни желания что-либо объяснять.

Остаток вечера прошёл ужасно.

Эдвин вернулся в залу, где ещё играла музыка и ещё смеялись гости, и попытался вести себя как обычно — улыбаться, кивать, благодарить за поздравления. Но всё это давалось ему с таким трудом, словно он двигался под водой, и каждый жест, каждое слово требовали усилия, на которое у него уже не оставалось сил.

Он не понимал, что произошло. Вернее — понимал слишком хорошо и одновременно не понимал ничего. Элизабет была в беседке с Фицуильямом. Ночью. Одна. Тайно. Неужели она предпочла этого вдовца — немолодого, скучного, с его оценивающим взглядом и манерой говорить о женщинах так, будто они — породистые кобылы на выставке? Неужели она сама пришла к нему? Неужели…

Но её глаза. Её испуганные глаза.

Эдвин тряхнул головой, отгоняя мысль. Он не знал, чему верить — тому, что видел, или тому, что чувствовал.

Он пытался не допустить слухов. Отвлекал внимание, переводил разговоры, следил, чтобы никто из слуг не болтал лишнего. Но это было всё равно что удерживать воду ладонями — она просачивалась сквозь пальцы, утекала, растекалась по всем углам. К концу вечера, когда последние гости допивали бренди в курительной, Эдвин уже видел по их лицам: все знали. Элизабет Макгрегор тайно встречалась с вдовцом в саду. На дне рождения собственного дядюшки. Какой скандал. Какая неосторожность. Какая жалость — такая милая девушка.

Он прощался с гостями рассеянно, пожимая руки и не запоминая лиц. Арчибальд уехал последним. Его карета уже стояла у крыльца, лошади нетерпеливо переступали копытами по гравию, и кучер, кутаясь в плащ, поглядывал на небо, где собирались тяжёлые тучи. Арчибальд задержался на пороге, натягивая перчатки, и, обернувшись к Эдвину, произнёс негромко, с той же ленивой усмешкой:

— Если надумаешь — напиши. Сторгуемся.

Эдвин кивнул. Просто кивнул , по инерции, не вкладывая в этот жест ничего, кроме желания, чтобы все наконец уехали и оставили его в покое.

Дверь закрылась. Карета тронулась. Стук копыт по подъездной аллее становился всё тише, пока не растворился в ночи окончательно.

Эдвин поднялся к себе.

Камердинер предложил помочь раздеться — Эдвин отослал его одним движением руки. Снял сюртук сам, бросил на спинку кресла, не заботясь о складках. Развязал шейный платок, стянул его медленно, как будто даже это простое действие требовало усилий. Сел в кресло у камина и замер.

Огонь в камине догорал. Угли тлели красным, иногда вспыхивая и снова угасая, и по стенам кабинета ползли длинные тени. На столике рядом стоял нетронутый бокал виски — кто-то из слуг позаботился, — но Эдвин не притронулся к нему. Просто сидел, глядя в огонь, и думал.

Вернее пытался не думать. И не мог.

Её лицо. Её испуганные глаза. Её сбившаяся шаль. И Фицуильям рядом — самодовольный, уверенный в своём праве.

Эдвин просидел так долго — может быть, час, может быть, два. За окном ветер усилился, и ветви старого вяза скребли по стеклу.

Потом он всё-таки встал, разделся и лёг. Но сон не шёл долго — только под утро, когда за окном начало сереть и первые птицы завозились в кронах, Эдвин наконец провалился в тяжёлое, неглубокое забытьё.

Проснулся рано, несмотря на позднюю ночь. Серый свет сочился сквозь шторы, ложась на пол бледными полосами. За окном моросил мелкий дождь — тот самый шотландский дождь, который не льёт, а висит в воздухе, пропитывая всё вокруг сыростью и тоской.

На место ночного потрясения пришло другое чувство — привычное, знакомое, почти родное. Разочарование.

Он встал, умылся холодной водой из кувшина на умывальнике.

Оделся сам, без камердинера. Выбрал тёмно-серый сюртук из тонкой шерсти. Белую рубашку с высоким воротником. Жилет цвета старого серебра, застёгнутый на все пуговицы.

Эдвин стоял у зеркала, застёгивая запонки, когда в дверь постучали.

— Что ещё? — спросил он раздражённо, не оборачиваясь. Голос прозвучал резче, чем он рассчитывал, но Эдвин не стал себя поправлять. Он ожидал камердинера с завтраком, или экономку с каким-нибудь хозяйственным вопросом, или, в худшем случае, матушку Элизабет с очередной порцией светских любезностей.

— Эдвин, — раздался голос из-за двери. — Мне нужно с вами объясниться.

Элизабет. Он замер, не донеся запонку до манжета. Пальцы дрогнули и он сжал их, заставляя руку успокоиться.

— Не сейчас, — ответил он строго, глядя на своё отражение в зеркале. Лицо было спокойным. Хорошо. Пусть остаётся таким.

Тишина за дверью. Потом снова раздался стук. Настойчивый, упрямый, как она сама.

«Глупая, настырная рыжая девчонка», — подумал Эдвин, и в этой мысли было столько всего — и злость, и нежность, и усталость, — что он сам не смог бы разобрать, чего больше.

Он подошёл к двери и резко дёрнул ручку. Элизабет стояла в коридоре в сером простом платье. Волосы собраны наспех, без обычной тщательности, и одна прядь — та самая, непослушная — снова выбилась и лежала на виске. Лицо было бледным, но подбородок поднят, и в глазах — не страх, нет. Решимость.

Эдвин прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. Молчал. Ждал.

— Я отписался Эндрю Гранту, — сказал он наконец, когда молчание стало невыносимым. — Принёс извинения от вашего имени и написал, что вы встретились в беседке по ошибке. Случайно оказались в одном месте. Он молод и наивен — он поверит.

Элизабет смотрела на него, не мигая. Потом медленно покачала головой.

— Я не пришла туда случайно, Эдвин.

Он почувствовал, как что-то внутри больно сжалось.

— Я пришла туда, потому что получила записку, — продолжала она, и голос её звучал твёрдо, хотя Эдвин видел, как дрожат её пальцы, сцепленные перед собой. — Записку без подписи. И я пришла, потому что думала…

Она запнулась. Сглотнула. И договорила:

— Потому что думала, что эту записку прислали вы.

Эдвин не двинулся, не изменился в лице. Только смотрел на неё — сверху вниз, потому что она была ниже его на целую голову, — и пытался уложить услышанное в какую-то понятную форму.

Он не успел ничего сказать, она заговорила снова, вздёрнув подбородок ещё выше, гордо, почти вызывающе, хотя глаза её уже краснели.

— И по правде сказать, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, — если вы уж разочаровались во мне, то разочаровывайтесь до конца.

Пауза. Короткий вдох.

— Я пришла, потому что мне нравится ваша поднятая левая бровь. Я нахожу это привлекательным.

Эдвин нахмурился. Непроизвольно.

— И ещё, — она не останавливалась, словно боялась, что если замолчит хоть на секунду, то уже не сможет продолжить, — ещё я считаю, что вы красиво улыбаетесь. Хоть и делаете это возмутительно редко.

Она коротко выдохнула и добавила последнее, самое главное, глядя на него:

— А ещё, Эдвин… вы мне нравитесь. Как мужчина.

Она произнесла это и выдохнула. Потом быстро развернулась, не дожидаясь ответа, не давая ему времени, и пошла по коридору прочь, и её шаги стучали по паркету всё тише и тише, пока не стихли совсем.

Эдвин стоял в дверях. Рука с незастёгнутой запонкой висела вдоль тела.

Он простоял так минут десять. Может быть, дольше.

Потом Эдвин вернулся к зеркалу. Медленно, сосредоточенно застегнул запонку — пальцы слушались не сразу, и он позволил себе усмехнуться этому, коротко и горько. Повязал шейный платок. Одёрнул жилет. Провёл ладонью по волосам.

В зеркале на него смотрел человек, принявший решение.

Он вышел из комнаты, прошёл по коридору — мимо портретов предков, мимо высоких окон, за которыми всё ещё моросил дождь, мимо вазы с увядающими астрами на консольном столике — и остановился перед дверью гостевых покоев, где разместили семейство Макгрегор.

Постучал.

Дверь открыла горничная, присела в реверансе, отступила. За ней, в светлой комнате с высокими потолками и бледно-голубыми обоями, сидели леди Эмма у окна с вязанием на коленях и Элизабет — на диване, с книгой.

Элизабет подняла на него глаза и Эдвин увидел в них всё: и страх, и надежду, и ту же решимость, что была десять минут назад у его двери.

— Лиззи, — сказал он, и впервые не стал поправлять себя. — Оставь нас. Мне нужно переговорить с леди Эммой.

Она встала, неловко уронив книгу на диван и вышла, не сказав ни слова.

Эдвин повернулся к леди Эмме. Он решил для себя всё. Совершенно. Абсолютно. Бесповоротно. Он пришёл просить руки Лиззи.