Глава 5

Обед начался как пытка – с мучительной неловкости первых минут, когда все четверо сидели за слишком длинным столом, а никто не знал, что сказать. Тишину заполняли только звон приборов и матушкино нервное покашливание. Но лорд Фицуильям, к моему удивлению, оказался человеком, умеющим вести беседу.

Не так, как Эдвин, – не этой отточенной безупречной вежливостью, за которой стоит стена.

Фицуильям подбирал слова не потому, что боялся сказать лишнее, а потому, что не любил тратить их попусту. Рассказывал про своё поместье на севере, про овец, про охоту, про собак, которых держал целую свору. В его негромком, чуть хрипловатом голосе слышалась спокойная тёплая доброжелательность, и рядом с ней неловкость таяла сама собой.

И обращался он ко мне. Не к матушке, не к Эдвину – ко мне. Поворачивался всем корпусом, смотрел прямо в лицо светлыми серыми глазами.. В этом взгляде не было ни снисхождения, ни оценки, ни того примеряющего мужского интереса, от которого хочется запахнуться поплотнее. Он смотрел просто и честно, с открытым любопытством, и было видно: ему нравится то, что он видит.

— У вас необыкновенные глаза, мисс Макгрегор, — сказал он в какой-то момент, между рыбой и мясом. Сказал без жеманства, просто как нечто очевидное. — Такой цвет редко встретишь. Не серый и не зелёный, а что-то между. Как вереск после дождя.

Вереск после дождя. Вот как. Не тараканьи лапки, не рыжая проволока, не курносый нос, а вереск после дождя.

Я сидела, сжимая в пальцах вилку, и думала о том, что для него Лиззи, возможно, и правда хороша. Не красавица – нет. Но хороша по-своему: молодая, здоровая, с ясными глазами, с живым лицом, с обаянием, какое бывает у веснушчатых рыжих девушек. Одни мужчины его не замечают вовсе. Другие, видимо, как Фицуильям, замечают сразу и ценят.

И я подумала о браке. Всерьёз подумала. Холодно и расчётливо, если уж совсем честно.

Потому что никакой карьеры здесь не существовало. Не для женщин. Не для таких, как Лиззи Макгрегор, – без денег, без связей, без образования, без ничего за душой, кроме древней фамилии и протекающей крыши.

В той, прежней, оставленной жизни я работала с восемнадцати лет, без перерыва: сначала продавщицей, потом бухгалтером, потом старшим бухгалтером, потом снова бухгалтером на фрилансе, когда фирма закрылась.

Я сама платила за квартиру, сама покупала себе еду и ни разу, ни единого раза не зависела от мужчины. И это было не подвигом, а обычной повседневной жизнью.

А здесь брак как единственный выход, единственная дорога, единственный способ перестать есть овсянку на воде и жить в доме, где потолок течёт. Брак здесь заменял всё: работу, карьеру, пенсионный фонд, страховой полис. И будь я действительно двадцатилетней Лиззи, я бы, наверное, не думала так, не взвешивала бы всё так трезво, прагматично и некрасиво.

В двадцать лет ещё верят в любовь, в судьбу, в то, что всё как-нибудь образуется, но внутри мне было тридцать три. Я не верила, я считала, и расчёт получался простой: Фицуильям – это дом, еда, безопасность, положение. И ещё Фицуильям означал, что матушке больше не придётся хвататься за сердце от стыда, что она живёт на чужой счёт. Фицуильям – это выход.

Он рассказывал что-то про свою старшую суку по имени Бесс, про то, как она прошлой осенью загнала оленя сама, без своры. В этом рассказе было столько мальчишеской гордости за собаку, столько тёплого, неподдельного удовольствия, что я засмеялась, просто потому, что было смешно и он рассказывал хорошо. И потому, что я не смеялась так уже целую вечность – все эти три месяца.

Я рассмеялась слишком громко и непринужденно – совсем не так, как смеялась бы Лиззи, – и поняла это мгновением позже. За столом вдруг стало тихо. Матушка замерла с вилкой на полпути ко рту. Фицуильям довольно улыбнулся в усы. А окончательно всё стало ясно, когда я подняла глаза на лорда Эдвина Уинтерботтома.

Эдвин сидел во главе стола, слегка откинувшись на спинку стула и держа бокал длинными пальцами. К губам он его не подносил. Он просто смотрел, и его лицо ни разу не дрогнуло. Ни одобрения, ни холода, ни насмешки – черты его были так неподвижны, что у меня мурашки побежали по спине. Живые люди так не выглядят. Так выглядят те, кто из последних сил сдерживает то, что у них внутри.

Сам привел ко мне жениха, сам устроил обед, сам усадил его рядом, а теперь сидел с таким видом, будто хлебнул уксуса. Странно вел себя дядюшка.

Я отвела глаза, убрала улыбку и спрятала её обратно, откуда достала. До конца обеда вела себя тихо, как и полагалось нервической, благовоспитанной мисс Макгрегор.

Потом подали десерт и кофе. Лорд Фицуильям поднялся из-за стола, повернулся к Эдвину, и на его обветренном жёстком лице расплылась широкая совершенно мужская улыбка.

— Прекрасная у вас племянница, Уинтерботтом. Живая, красивая, полная сил.

Он кивнул – одобрительно, по-хозяйски, как кивают, оценив хорошую лошадь на ярмарке, – и добавил совершенно искренне, простодушно и совершенно чудовищно:

— И видно, что крепкая. И таз у неё хороший, такая может родить много здоровых детей.

Матушка побледнела. Лорд Фицуильям только что, при матери, оценил её дочь как племенную кобылу – и, судя по виду, был совершенно уверен, что отвесил тончайший комплимент.

Лорд Эдвин, к его чести, нашёлся первым.

— Благодарю, Фицуильям, — сказал он ровно. — Я велю подать вашу карету.

Обед закончился. Лорд Фицуильям уехал, увозя с собой широкую улыбку, комплимент про детей и поистине монументальное отсутствие такта. А я стояла у окна в малой столовой, смотрела, как его карета выкатывает из ворот, и думала, что в следующий раз, прежде чем улыбаться потенциальному жениху, стоит всё же дождаться, пока он хотя бы заговорит.

— Элизабет, — раздалось за спиной. — Зайдите ко мне в кабинет.

Не «будьте добры». Не «если вам удобно». Зайдите. Точка. Я пошла за дядюшкой по знакомому уже коридору. Сердце стучало, ладони были мокрые, и я думала: помолвка. Сейчас он скажет, что Фицуильям согласен, что условия обговорены, что свадьба осенью. Нужно только кивнуть и сказать: «Благодарю, дядюшка», – и всё. Жизнь определена, и овсянка кончилась.

Он вошел в кабинет, не придерживая дверь, и я проскользнула следом. Дверь закрылась у меня за спиной. Эдвин остановился у стола, не садясь, и уперся кончиками длинных пальцев в темную дубовую столешницу. Он смотрел прямо на меня, и по его взгляду я сразу поняла: о помолвке не будет и речи.

— За обедом вы вели себя неподобающе, — начал он тихо и ровно. — Вы слишком громко смеялись, слишком пристально смотрели лорду Фицуильяму в глаза и задерживали взгляд дольше, чем следовало. Вы позволили себе вольность и развязность, которые не пристали молодой незамужней женщине вашего положения.

Он говорил, а я стояла, сцепив руки за спиной и сжимая пальцы так, что ногти впивались в ладони. И молчала. Старалась молчать.

— Я уже говорил вашей матушке, — продолжил он, не повышая голоса и не сводя с меня спокойных глаз, — о вашем визите в мой кабинет. Когда незамужняя молодая женщина поздно вечером входит одна в комнату к неженатому мужчине, не имея на то ни повода, ни сопровождения, она сама дает повод для самых дурных толков.

Он говорил, а я молчала, молчала, молчала. Держалась. Он договорил. Замолчал. Ждал ответа.

— Дядюшка Эдвин, — сказала я. — Когда я пришла к вам, я пришла извиниться. Извиниться за свои слова. Я не имела в виду ничего другого. Ничего… предосудительного.

Я сделала короткую паузу и посмотрела ему в глаза.

— Но вы, — продолжила я, — подумали о другом. О чём-то порочном. О чём-то недопустимом. И мне интересно, дядюшка, — я чуть склонила голову, — почему? Почему, когда к вам в кабинет приходит девушка, вы сразу думаете о таком? Что именно заставляет вас видеть в этом то, чего там нет?

Лорд Эдвин Уинтерботтом стоял, опираясь на стол, и я видела, как кровь медленно отливает у него от лица.

Его губы дрогнули. Сжались. Потом снова разжались.

— Не льстите себе, Элизабет, — сказал он наконец, и голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал не ровно, а с хрипотцой. — Вы меня совершенно не привлекаете как женщина.