Глава 27

– Бабушка опять в больнице, – вздыхает мама в трубку. Я сижу на широком подоконнике в комнате, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрю, как медленно кружат мелкие снежинки. Через несколько дней наступит зима, и тогда вьюга разгуляется не на шутку. – Я уже отчаялась. Не знаю, что делать. Полечат, выписывают, а через две-три недели снова по скорой забирают. – Может, к другому врачу? – Папа уже нашел одного светилу, но там надо довольно много денег заплатить. Тогда тебе на общежитие не хватит, понимаешь? – Мам, здоровье бабушки важнее. – Ты права, конечно, – судорожно вздыхает она. – Но и твоя учеба… – Слушай, – перебиваю ее, – ну если бы я была на твоем месте, я бы все отдала, чтобы моя мама была здорова. – Ась, а твое проживание? Через две недели заканчивается срок оплаты. Мы и так затянули. Всегда платили до начала семестра. – Я на работу устроюсь. – А учеба? Чтобы оплатить общежитие, тебе надо работать на полную ставку. Тогда ты потеряешь место в своей Элитке. Давай так. Часть суммы мы с папой дадим. Он нашел подработку, так что на этого именитого врача нам должно хватить. А ты если устроишься на работу, сможешь покрыть вторую половину. А пока сходи к декану и поговори о том, чтобы получить рассрочку. Может, еще пару месяцев подождут? – Я решу, мам. – Асенька, мне так… так обидно, что мы не можем сейчас нормально помочь тебе с оплатой за проживание, – снова вздыхает мама. Я даже представляю сейчас ее лицо. Она изо всех сил держится, чтобы не расплакаться. В этом вся моя мама. Сначала плачет, а потом берет себя в руки и решает вместе с папой проблему. – Все будет хорошо, мам. Мы еще немного болтаем, а потом я кладу трубку, но остаюсь на подоконнике. Дую на стекло и, как только оно запотевает, начинаю рисовать на нем анатомическое сердце, но в стимпанк-стиле. Такое, с кучей заклепок, шурупов и металлических пластин. Сердце, которое прошло через адскую боль, его зашивали, штопали, собирали до кучи, и теперь на нем живого места не осталось. Замираю, так и не дорисовав. Сердце срывается в галоп. Я снова хочу рисовать. Хочу вернуться в студию. Откинувшись на откос затылком, прикрываю глаза, оставляя только тоненькие щелочки, через которые проникает свет. На губах появляется улыбка. Я даже боюсь дышать на мысль о том, что наконец начала выздоравливать от своих душевных терзаний. Может, прежней я никогда и не стану, но вернуть себе радость жизни и оптимизм мне вполне по силам. Следующие три дня у меня уходят на поиск вакансий. Я делаю это за завтраком, на переменах, после занятий и до глубокого вечера. Понятное дело, первым делом я бегу в “Чиллаут”, но там мне сообщают, что уже взяли нового человека. Оказывается, до последнего ждали моего возвращения, но я так закрутилась с этим конкурсом, что не было даже минуты забежать в кофейню. Тогда бы я точно узнала, что им нужен человек и, наверное, вернулась бы на работу. С чувством глубокого разочарования я возвращаюсь в общежитие и продолжаю поиски. В один из дней захожу в деканат. Мне приходится прождать двадцать минут, пока декан соглашается принять меня. Но, к сожалению, он ничем помочь не может. Срок оплаты за общежитие и так растянут на два месяца, продлить его еще больше не под силу ни ему, ни ректору. Тогда я тащусь в банк. Точнее, в три ближайших к кампусу. Но мне ожидаемо отказывают в кредите, как минимум, потому, что у меня ни работы, ни недвижимости. Да, сумма не настолько значительная, чтобы гарантом ее выплаты стала недвижимость. Но у банков своя логика. Обзваниваю еще несколько вакансий, а на следующий день после пар иду в студию. Мне нужна отдушина. Место, в котором исчезают все бытовые проблемы. Остаюсь только я наедине со своими переживаниями и возможностью безопасно выплеснуть их, никого при этом не ранив. Поднимаюсь на нужный этаж и замираю. Возле деканата стоит Келлер и тихо разговаривает с преподавателем по макроэкономике. Он ловит мой взгляд, и черты его лица сразу заостряются. Взгляд становится такой, будто я убила его любимую собачку. Ускоряю шаг, бросив приветствие преподавателю. Внутри меня опять буря. Наложенная на тревогу об оплате за проживание, она заставляет внутренности переворачиваться, а кровь – бурлить. Мне срочно нужно выплеснуть все это на холст, и я решаю, что то самое стимпанковское сердце обязательно будет кровоточить. Более того, красная жидкость будет бить из нее фонтаном! Перед входом в студию бросаю еще один взгляд на Келлера и вздрагиваю, когда вижу, что он смотрит в ответ. Распахнув дверь, скрываюсь в безопасности творческого пространства. – Асенька! – восклицает Мария Павловна, торопясь ко мне, как только я захлопываю за собой дверь. Преподавательница хватает меня за руки и заглядывает в глаза. – Как же я рада тебя видеть! Ты себе даже не представляешь! Какая молодец, что пришла! Давай, располагайся. – Пока я вешаю верхнюю одежду на стоящую у двери вешалку и подхожу к привычному мне месту, Мария Павловна продолжает болтать. – А я знала, что ты вернешься. Люди, у которых творчество в крови, рано или поздно к нему возвращаются. Даже после длительных перерывов. Это же для нас как кислород. Разве мы можем без него дышать? Кстати, покажу тебе кое-что. Она вынимает из кармана свободной шерстяной юбки телефон и, разблокировав, протягивает его мне. На экране какая-то абстракция в цветах “вырви глаз”. Мазки небрежные, стиль нечто среднее между кубизмом и импрессионизмом. С налетом претензии на высокое, но как ни всматриваюсь в работу, не могу прочитать ее посыл. – Это чья работа? – Финалист того конкурса. – М, ясно, – произношу негромко, ощущая легкий укол в груди. – Знаешь, зачем я показала тебе эту работу? – спрашивает Мария Павловна, пряча гаджет в складках своей юбки. – Чтобы ты убедилась, что твои работы намного круче, и они заслуживают быть написанными. Над чем будешь работать сегодня? – спрашивает, когда я устраиваюсь перед мольбертом и открываю стоящую рядом палитру. – Над оттенками черного, – выдаю со вздохом. – Это тоже нужно, – похлопывает она меня по плечу и переключает свое внимание на Свету с четвертого курса. – Еще как нужно, – бубню себе под нос и делаю первый мазок.