Глава 14

Рената

Всё-таки странная штука жизнь. На протяжение долгих месяцев я училась существовать без Андрея, пыталась отпустить его, а он сейчас передо мной такой же, как в последний наш день. Хотя нет, не такой. В нём отсутствуют напряжение, раздражение, готовность к прыжку. Полное умиротворение, будто Дрон лишён элементарных человеческих эмоций — злости, недоверия, жадности, ненависти.

Он сидит в густой и сочной траве, хотя за окном почти зима, крутит в пальцах полевую ромашку и придерживает рукой удочку, с интересом наблюдая за поплавком. Тот лениво плавает по поверхности прозрачного озера с зеркальным отражением облаков.

— Рад, что тебя спасли, Рената, — ровно произносит Андрей, а мне от его безэмоциональности становится не по себе. И это его «Рената». Он никогда не называл меня по имени наедине. Только малыш. С пяти лет, как мы встретились.

— И я рада видеть тебя, — кривлю губы в улыбке, но выходит какая-то жалкая гримаса. — Как ты?

— Хорошо, — пожимает плечами Дрон и кивает на озеро. — Оказывается, рыбалка очень захватывающее занятие. Можно спокойно посидеть, без суеты подумать о бренности, помечтать о недостижимом.

— И о чём же ты мечтаешь, Андрей? — всматриваюсь в него, выискивая чего-нибудь настоящее, и ничего не нахожу.

— Поймать большую рыбу, — закатывает к небу глаза Дрон, поигрывая ромашкой. — Сколько здесь сижу, а попадается только мелочь.

— И что ты с ней делаешь? — на автомате интересуюсь, хотя хочется упасть на землю, свернуться и ослабить острую боль в груди от стянувшегося узла.

— Отпускаю обратно.

Андрей улыбается и переводит взгляд на поплавок, который начинает дёргаться, светиться и издавать писк, усиливающий тональность с каждой секундой. Зелень и прозрачность озера идёт рябью, размывается в сгустках тумана, набирающего темноту.

Я уже не вижу ни Дрона, ни травы, ни грёбанной удочки, а писк увеличивает обороты, мажет по ушам, отбивает ритм в висках. Кажется, от него пульсирует в груди, забивает дыхание и тянет в животе. Концентрируюсь на тянущей боли и чёрная паника накрывает с головой.

Совсем не чувствую привычную тяжесть малыша, активные толчки и его присутствие. Крик рвёт лёгкие, царапает гортань, спотыкается на выходе и выплёвывается бессильным шипением, словно перекачали воздух в баллон и проткнули раскалённой иглой. Он пыхтит, напрягается, а края дырочки запаяны и не рвутся дальше, чтобы освободить лишнее из плена резины.

— Доктор, кажется она приходит в себя, — сознания касается голос Митяя, следом доносятся шарканье шагов и бряцание металла.

— Рената, вы меня слышите? — холодные пальцы оттягивают веки, яркий луч режет по глазам, спиртовая вонь проникает в нос. — Моргните, если не можете говорить.

Рядом женщина передаёт какие-то показатели, но я их не слышу. Вся моя сущность сконцентрировалась лишь на дискомфорте в области живота.

— Что с моим ребёнком? — шепчу настолько тихо, что сама сомневаюсь в издаваемых звуках.

— У вас проникающее ранение грудной клетки. Во время операции началось маточное кровотечение и нам пришлось провести экстренное кесарево сечение, — монотонно информирует врач, одновременно прощупывая края повязки.

Только сейчас замечаю, что у меня туго перетянута грудь и обездвижена правая рука. От левой тянется трубка капельницы и ползут множественные провода. В памяти сразу всплывает крик Давида, дуло автомата, направленное на меня, удар и стрёкот пуль, глухо прошивающих плоть.

— Ваш малыш помещён в инкубатор и находится под наблюдением, — после паузы продолжает доктор. — Он ещё не может самостоятельно дышать, так что его подключили к аппарату вентиляции лёгких.

— Могу я увидеть своего сына? — пытаюсь оторваться от подушки, но падаю назад от простреливающей боли.

— Пару дней, Рената, вам придётся провести в постели, — отрицательно качает головой доктор, кидая говорящий взгляд на Митяя. — Но я попрошу установить на ваш телефон специальную программу, где вы сможете наблюдать за своим малышом в реальном времени.

Закрываю глаза и чувствую, как по вискам стекают горячие слёзы и как внутри лопается натянутая тетива. Я ещё ничего не знаю о недоношенных детишках, но спокойный тон врача вселяет надежду. Он же не стал бы лгать, если с моим сыночком было бы что-нибудь не так?

На всякий случай поворачиваюсь к Митяю и пристально срисовываю его. Канарейка сохраняет невозмутимость в лице, но взгляд обеспокоенно перепрыгивает с меня на дождливую серость за окном.

— Мииить? — тяну, и аппарат учащённо пищит, предательски демонстрируя тахикардию.

— С пацаном действительно всё нормально, — старается улыбнуться Митяй и делает шаг ко мне. — Он настоящий богатырь. Целых девятьсот двадцать граммов и тридцать четыре сантиметра.

Канарейка говорит последнюю фразу с такой гордостью, как будто малыш весит около восьми килограмм, и сам Митяй принимал участие в его зачатие. И если о малыше он не врёт, то о чём-то важном умалчивает. О чём?

Отрываюсь от него и пытаюсь напрячь серое вещество, расплывшееся, кажется, в консистенции желе по черепной коробке. Мы ходили с Давидом по магазинам, поели в кафе, посмотрели фильм в кинозале, а потом…

Анжиев совсем не по-дружески прижался губами к моей руке и посмотрел не так, как смотрит мужчина на сестру. Желание — чёрное, липкое, чисто мужское, похожее на животную похоть. Я побежала от этого взгляда, будто он может испачкать меня и затянуть в болото. Помню, что Давид понёсся за мной. Помню, как он бросился вперёд, вставая на линию огня. Помню…

— Мить, что с Давидом? — спрашиваю, а в ответ Канарейка мотает из стороны в сторону головой и опускает глаза в пол.