Глава 19

Рената

Мне необходимо несколько секунд, чтобы переварить строки в сообщение, справиться с паникой и вспомнить как дышать. Приученная действовать прежде, чем сердце пропустит один удар, я непростительно надолго вхожу в ступор и сгораю. Мой малыш. О его безопасности никто не подумал.

Сначала меня накрывает звенящей тишиной, которая раздувается плотным пузырём, лишённым кислорода, а потом его разрывает с громким хлопком, и в моей голове звучит детский плач боли. Я слетаю с кровати и несусь к лифтам, истерично ища в телефоне номер Канарейки. Сумасшедший тремор руки не даёт точно попадать по экрану, а вжатая кнопка лифта мигает, издеваясь отсутствием кабины.

Мой мозг пульсирует слабоумием, потом что каких-то два этажа, отделяющих меня от детского отделения, быстрее преодолеть ногами, чем ждать металлический ящик на тросах. Выругавшись, я толкаю дверь и бегу, перепрыгивая через две ступени и пытаюсь изгнать из черепной коробки горючие всхлипы моего сына.

Господи! Что только не проецирует богатая фантазия в голове. Большие, волосатые лапищи сжимают маленькое, худенькое тельце и скручивают его, с лёгкостью ломая позвоночник. К всхлипам добавляется хруст косточек и захлёбывающийся вопль, переходящий в предсмертный хрип.

Кажется, до момента, когда я впечатываюсь в окно бокса для недоношенных детей, мне препятствуют нескончаемая лестница, бесконечно длинный коридор и целая вечность. Время тянется вязкой резиной, а острые когти впиваются в сердце и сдавливают его с каждым рывком.

Сквозь мутную пелену проявляются контуры инкубаторов, и я трясу головой, смахивая картины, которые ни одна мать не должна увидеть. Андрюша мирно посапывает, причмокивая губками, как будто ему ничего не грозит. Только сейчас, когда я смотрю на своего малыша, меня слегка отпускает и глаза щиплет от слёз. Ещё не облегчение, но уже то состояние, когда можно трезво рассуждать.

Набираю Митяю, замечая, что пальцы до сих пор ходят ходуном. Нудные, протяжные гудки, улетающие в никуда, и злость, прущая как на дрожжах. Ведь для полной стабилизации панического взрыва требуется успокоить за бездействие совесть, и самый лёгкий способ — обвинить других. Как сейчас я перекладываю часть вины на Канарейку, не подстраховавшего меня.

— Ты немного не вовремя, Блошка, — гудки обрывает голос Митяя, явно недовольного моими требовательными звонками.

— Плевать, — рявкаю в трубку, выплёвывая накопившийся страх. — Жду в детском отделение. Срочно.

Наверное, Канарейка уловил тревожные нотки в моём крике отчаяния. Меньше чем через минуту он стоит передо мной и читает сообщение. Его лицо искажает гримаса гнева, а от напряжения в теле по пространству исходят импульсы опасности.

— Ты бы хоть тапки надела, — цедит сквозь зубы, крепко стиснув челюсть так, что желваки выписывают острые дуги по скулам. — Не хватало ещё заболеть и получить кучу осложнений после операции.

Пока Митяй не указывает мне на отсутствие обуви я совсем не чувствую ожогов от холодного пола. Мои голые стопы горят, как и кожа под одеждой, кровь кипит, а адреналин рвётся наружу, требуя активных действий.

— Какие тапки, Мить? Издеваешься? — стараюсь не терять контроль, но окончания слов срываются на визгливый фальцет. — Какая-то тварь угрожает убить Андрюшу, а ты мне про тапки говоришь!

— Успокоилась! — включает мужика Митяй, стискивая мою талию, отрывая от твёрдой поверхности и переставляя на скамью, обтянутую дерматином. — Не смей истерить, Балашова! С круглосуточной охраной я разберусь, а ты приведи себя в порядок, обуйся и поднимись к Давиду. Сидишь у него и не высовываешься. Леся тебя запустит. Поставленная задача ясна?

Годы муштры и опасность операций берут своё. Страх, оцепенение, паника увесистым булыжником сваливаются с груди и в голове моментально проясняется. Говорят, что бывших военных не бывает, тем более бывших спецназовцев.

Киваю, по инерции расправляя плечи и вытягивая в прямую линию позвоночник. Пока Канарейка на посту с Андрюшей ничего не случится, а мне нужно позаботиться о безопасности Дава. Анжиев беспомощнее младенца и не в состояние защитить себя. Кто знает, что торкнет в мозгу у сволочи, охотящейся за мной? Сейчас всё моё окружение под прицелом маньяка, затаившегося на тёмной стороне.

Я повторяю свой путь в обратном направление. Кое-как избавляюсь от халата и всовываю себя в спортивный костюм. До скрежета зубов бесит обездвиженная рука, и я стискиваю челюсть, сдирая бинты, чтобы натянуть на неё рукав. Резкая боль простреливает в ключице, темнеет в глазах и подступает тошнота. Сглатываю кисловатую слюну и упрямо тяну за ворот кофты.

Вспотев, задохнувшись от отдышки, на каком-то этапе израсходовав весь остаток заряда, доползаю до лифта и жму на пуск. Только сейчас, переработав адреналин, чувствую, как тянет и дёргает швы на груди и животе. Хочется согнуться, прислониться к стене и сползти на пол, но я должна выполнить приказ и добраться до объекта.

Звуковой сигнал оповещает о прибытии кабины и следом раздвигаются створки двери. Лифт уже набит народом, скептически глядящим, как я ввинчиваю в толпу и себя. На седьмом этаже выпускаю порцию людей, благодаря высшие силы, что на следующем выходить мне.

Медсестра по имени Леся, которую охмурил наш голосистый ловелас, шикает, поднося палец к губам, и выдвигает мне стул.

— Начальства не будет до четырёх, так что можешь побыть с мужем подольше, — шепчет она, наваливаясь на ресепшен и заглядывая за угол. — Если что, ты зашла сама.

Благодарю сообщницу, не тратя энергию на поправку о муже, цепляюсь за спинку стула и тащу его из последних сил, скобля по полу ножками. Зайдя в палату номер семь и поставив но́шу рядом с кроватью, я с болезненным стоном падаю на сиденье и дотрагиваюсь до ладони Давида. Почему-то она сухая, холодная, хотя Топор был обжигающе горячий всегда.

— Пока ты здесь лежишь, отказываясь просыпаться, всех парней запрятали в изолятор, я родила, а Канарейка договаривается о круглосуточной охране, потому что моего малыша грозятся убить, — выговариваю Давиду, сжимая его пальцы. — Всё рушится, Дав, вместе с твоей стеной. Мы не справляемся без тебя, так что возвращайся к нам.

Я с надеждой смотрю на него, но в его положение ничего не меняется. Даже ритм пульса не сбивается и не набирает скорость. Пустота вместо эмоциональной реакции. Словно Давида здесь нет, а передо мной лежит кукла.

— Бесполезно, Дав. Ты всё равно ничего не слышишь, — устало наклоняюсь и утыкаюсь в его предплечье лбом, закрывая глаза и сползая в темноту.