Глава 24

Давид

Проснувшись утром, я встречаюсь взглядом через стекло с Мухой. Он поднимает сжатый кулак в приветствие и криво ухмыляется. Замечаю, что его куртка топорщится от подвешенной кобуры, в плечах знакомое напряжение, в глазах восточная темнота, будто Ким на задание, и объектом являюсь я.

О том, что случилось пока я болтался в пустоте, нам удаётся поговорить только после моего перевода на один этаж с Ренатой. Картина выстраивается, прямо сказать, не очень. Мне врачи грозят долгим и болезненным восстановление, не обнадёживая, что поставят на ноги, и я понимаю, как неудачно я слёг. Блошке с ребёнком нужна защита, а я лежу как бесполезное говно.

— Нехорошая игра началась, — задумчиво произносит Медведь, облокачиваясь на подоконник. — Было бы проще, если бы мразота действовал открыто, а не устраивал психологическое давление на Ренату.

Медведь был отказником и не знал другой жизни. Дом малютки, первый детский дом до четырёх лет, следом уже к нам в звериное царство. Помню, Мишаня поступил розовощёким пухлячком, отчего пришлось быстро избавиться. Каша на воде, склеенные макароны с непонятной субстанцией под названием «мясо», капуста с картошкой и переваренная гречка три раза в неделю не способствовали набору веса.

Миша похудел, но благодаря росту и здоровым лапам, суровой лени и грозному молчанию, он занял нишу психопатов, которых никто не задевал. В той же касте торчал Боров, ставший лучшим другом Медведю. За спиной их называли «Саша-Маша», но в глаза боялись повторить.

— Номер пробили? — спрашиваю, хотя знаю, что безрезультатно.

— Тут самое интересное, — крутит в руке нож Ким, качественно контролируя волнение. Его эмоции выдаёт только беспорядочная занятость пальцев, от чего он не смог избавиться с прошлой жизни. — Телефон в резерве у провайдера и не использовался на протяжение четырёх лет. Тут либо программа, генерирующая цифры наобум, либо номером попользовались и профессионально подчистили.

— Что по стрельбе в торговом центре? — смотрю на Муху, так как по информационному обеспечению он спец, как и по медицинской части.

Ким в принципе универсал, схватывающий всё с полслова. Самородок, попавший в детский дом после рейда по наркотическим притонам. Тощий, грязный, дикий, до крови защищающий своё право на неприкасаемость. Я с ним познакомился в туалете, где его добивали ногами трое придурков, возомнивших себя силой. После очереди ударов Ким поднимался, огрызался и бросался вперёд, не собираясь сдаваться и прогибаться.

Тогда он зацепил меня, заставив уважать, и я встал на его сторону, применив то, чему учил дядя Саша. После разборок нас наказали, поручив разбор подвала от столетнего хлама. Пока мы вытаскивали поржавевшие кровати и прогнившие шкафы, в раскосых глазах Кима горела непримиримая злость.

Как попал ребёнок степей к цыганам Муха не знал. Наверное, его украли или продали ещё в младенчестве, потому что своих биологических родителей Ким не помнил. Он всегда жил в кочующем таборе, выполняя как раб грязную работу.

Можно было сказать, что с попаданием в детский дом Ким вытащил счастливый билет, но его кровь брала своё. Ему не хватало свободы, ветра и слияния неба с землёй на горизонте. Многие ныкали еду в столовке, чтобы потом втихаря сожрать, Муха же готовился к побегу и собирал запасы из хлеба, печенья и сухарей. Не срослось. Мыши были счастливы, найдя его заначку.

— По камерам ничего не удалось установить. Номерные знаки скручены с доисторической развалюхи, принадлежащей вологодскому пенсионеру, тонировка настолько плотная, что невозможно разглядеть даже водителя. Открытое окно в обзор не попало. То ли ублюдки знали расположение камер, в чём я сомневаюсь, то ли им просто повезло.

Ким делает паузу, когда заходит медсестра поменять мне баллон на капельнице. Три с половиной крепких мужика с военной выправкой не оставили равнодушными местный персонал, потому что девчонки заскакивают с ерундой, отвлекая нас от беседы. Не удивлюсь, если два последних захода с таблетками были лишними, как и пилюли, проглоченные мной.

— Бахрута сегодня ночью спрятали, — продолжает Ким, проводив виляющую попу медсестрички похотливым взглядом. — Работал кто-то из наших. Подъехали, загрузили под прикрытием и вывезли. Куда неизвестно. Парни хорошо отработали. Моего топтуна обезвредили на подходе. Хорошо, что не свернули шею.

— Проще, конечно, списать на него, — включается в мозговой штурм Скрипач, рисуя любимые ромбы в блокноте. — Но нельзя исключать неизвестное лицо, обиженное на Блошку. Одно не понятно. Кому и чем она насолила? Боров расспрашивал её. У неё нет предположений. Ни с кем не пересекалась, никого не убивала вне операции.

С Валерой у нас была другая история. К нам он попал уже оперившимся и успевшим оборзеть. Вот кому оказалось сложнее всего смириться с реальность. Мать профессионально занималась смешанными боями, к чему с ползунков приобщила сына, отец входил в команду действующих разработчиков ракетных установок, живя где-то за Уралом и навещая семью четыре раза в год.

Трагедия развернулась на шестнадцатый день рождения Лерки. Отец сообщил, что у него давно вторая семья и он хочет развестись, а мать не рассчитала силу удара, убив предателя махом ноги. Суд дал ей двенадцать лет, чего не вынесла бабушка, свалившаяся от сердечного приступа прямо в зале и оставившая подростка сиротой.

Два года Скрипач учился жить с ограничениями во всём. Скудная еда, дешёвая одежда, отсутствие крутых гаджетов и клубных вечеринок. Казённая тюрьма, в которую он попал по вине темперамента родителей. Один не смог подобрать правильные слова, другая отказалась воспринять новость с пониманием и достоинством.

Поначалу Лерик пиздил всех, кто косо на него смотрел, потом стал выбирать гнильё и учить их жизни, а в семнадцать собрал команду и по ночам натаскивал пацанов по смешанным единоборствам. Тогда же он стал рисовать на всём свои ромбы, храня в секрете почему именно их.

Честно говоря, все мы думали, что Скрипач вернётся к своей привычной жизни. Квартира и деньги на расчётных счетах остались за ним. Но он пошёл следом за мной, решив стать солдатом удачи. Странный выбор для человека, имеющего стартовый капитал.

— То есть, мотивы у нас отсутствует, — заключаю я, протягивая руку за стаканом воды и морщась от прострела в спине. — Предположения тоже.

Меня перебивает трель входящего сообщения, и Ким откладывает нож, вытаскивая из кармана телефон. Он несколько секунд смотрит на экран и чертыхается на языке цыган.

— Мотивов нет, а новые угрозы есть, — прищуривается и дёргает верхней губой, демонстрируя клыки.

«Видел твоего ублюдка. Жалкий, беспомощный, дистрофичный. Таких в реальной жизни топят в ведре. Думаешь, охрана остановит меня?» — чёрным шрифтом отпечатано на белом фоне.