Глава 28

Рената

— Ну что, Рената Артуровна, идём на выписку? — удовлетворённо улыбается Пётр Ефимович, подписывая бумажки. — Швы чистые, затягиваются хорошо, анализы отличные. Пора домой.

Две недели я жила между детским отделением, палатой Давида и выполнением рекомендаций врачей. По совету детской медсестры, пускающей меня иногда в бокс и позволяющей менять Андрюше памперс, пока не видит начальство, я стала сцеживаться и пить чай для лактации.

«Твой малыш окрепнет, научится сам сосать, а тут полезное молочко», — твердила она, показывая, как разминать грудь.

И я ответственно старалась, по часам наполняя бутылочки и до синяков натирая вымя, цедя противное пойло и пропивая витамины. Кажется, с заботой о будущей пользе, Андрюша чувствует моё участие и активно борется за существование. А тут меня выписывают, и он остаётся бороться один.

— Пётр Ефимович, а как же мой ребёнок? Как я оставлю его? — вцепляюсь себе в запястье, царапая кожу.

— Чего ж вы так разволновались, Ренаточка. Будете навещать в часы посещения, а через месяц-полтора при благоприятных прогнозах заберёте малыша домой.

— Может оставите меня ещё на чуть-чуть? — умоляюще взираю на него, надеясь задержаться здесь как можно больше.

— Не получится, Рената Артуровна, — качает головой и берёт меня за руку доктор. — Из реанимации спускают пациента. Ждут лишь отмашки, что койка свободна.

— И чего мне делать? — опускаюсь на кровать и борюсь с головокружением, накрывшим от бессилия.

Парни всё время были на страже, охраняя и меня, и Андрюшу, но выпустить контроль и спокойно спать дома я не могла. В моей голове истерично бьются мысли в поиске решения, но ни одна из них не складывается во что-то приемлемое.

— Прежде всего успокоиться, собрать вещи и не забыть зайти к мужу, — шутливо произносит он и спешит ретироваться прежде, чем я снова начну канючить.

Врач сбегает, но его последние слова продолжают звенеть в ушах. Муж. Вся надежда на него, и я несусь в уборную за полотенцем и предметами личной гигиены, на ходу кидая в сумку скудные пожитки. С лёгкой руки реаниматолога нас считают здесь супругами, что даёт мне неограниченный допуск в палату к Давиду.

Мы не опровергаем, а наоборот поддерживаем версию, позволяя сотрудникам больницы романтизировать нашу историю. Между нами такая сильная любовь, что Дав закрыл меня своим телом, не раздумывая пожертвовав собой.

— Давид, — влетаю к нему в палату, практически сбивая с ног Канарейку, топчущегося рядом в коридоре и льющего мёд в телефонный динамик. Скорее всего, договаривается о быстром перепихоне в перерыве между дежурством у Андрюши вместо того, чтобы отдохнуть. — Меня только что выписали и попросили на выход. Свободных мест нет, а койку нужно срочно освободить.

Я падаю на стул, хватаюсь за предплечье и трясу его в порыве безумства. Почему-то у меня ощущение, что Анжиев является последней инстанцией, способной принять правильное решение. Несмотря на физические ограничения, он всё равно являет собой силу и монументальную стену, с глубоко врытым фундаментом в почву.

— И хорошо, — накрывает сверху своей ладонью мою, слегка похлопывая. — Выспишься, подготовишь с парнями комнату для сына, выберешь коляску, кроватку и остальные приблуды, необходимые пацану.

— Ты дурак?! — взрываюсь, вскакиваю, выдёргивая руку. Палата не особо большая, но я умудряюсь накрутить несколько кругов прежде чем погасить истерию. — Мне страшно уйти отсюда и оставить Андрюшу. И не говори, что за ним присмотрят. Он мой сын! Я должна быть рядом! Вдруг эта тварь снова начнёт угрожать малышу?!

— Тихо, тихо, Блошка, — Давид подтягивается выше и занимает сидячее положение. — Не хочешь с парнями готовить комнату и покупать детские вещи, сделаем это вместе, когда выпишут меня и Андрея. А тебя разместим здесь. Сейчас напряжём Кима или Митяя, чтобы организовали вторую кровать и всё необходимое.

— Давидик, — бросаюсь к нему повисаю на шее, завалившись поверх одеяла. — Я знала, что ты поддержишь меня.

— По-другому никак, — Дав обнимает меня в ответ и гладит по спине. — Ты же знаешь, что я готов умереть за тебя. А теперь ещё и за Андрея.

Если раньше Анжиев морщился при упоминании ребёнка, то случившееся что-то перевернуло в нём. У него не только ушли брезгливые нотки, как будто его вот-вот вырвет, но и появилась в голосе какая-то отчаянная нежность, словно Андрюша именно его сын.

Знаю, какой смысл Дав вкладывает в эти слова, но пока не позволяю себе о них думать. Наверное, перестав испытывать чувства к Дрону, мой выбор пал бы на Давида. Лучшего мужа и отца найти невозможно, даже если он никогда не будет ходить. Моя благодарность, возможно, способна перекрыть страсть и любовь, а уважение сравнимо с привязанностью.

— Теперь я смогу больше ухаживать за тобой, — бубню ему в футболку, пропахшую лекарствами и бодрящим гелем для ду́ша. — Покормить из ложечки, сделать массаж.

Дав молчит и только крепче прижимает меня к себе, незаметно нюхая мои волосы. Не уверена, что он хочет показывать при мне физическую слабость и позволять помогать, но я знаю насколько важно работать с мышцами, чтоб увеличить шанс возвращения чувствительности.

— Упс, я не вовремя? — наигранная неловкость вылетает изо рта Кима, при том он игриво дёргает бровями и вытягивает губы уточкой. — Мне тут выслали список родственников и их местонахождение. Надо бы обсудить и наметить дальнейший план.