Глава 24

Вита

— Садись.

— Ты что-то напутал, Святослав. Ты в моем доме, и командую тут я, — складываю руки на груди, останавливаясь посреди кухни.

Свят накладывает мне омлет и расставляет тарелки. Пахнет одуряюще. Исаев готовил редко, но когда вставал к плите, выходило нереально вкусно. Я в этом деле профан.

Меня никто не учил готовить, в моем доме едой занимались повара.

Обычно девочкам с детства прививают умение готовить мамы. Моя мама не готовила в своей жизни никогда, за нее всегда старался наемный персонал.

Папа рассказывал мне, что когда он в юношестве женился на маме, та пыталась готовить, но это, скажем так, не ее. Папа никогда не злился и ничего не требовал от мамы. Он нанял Людмилу Никитичну, и она занималась кухней, а у мамы было много других забот.

Когда мы со Святом поженились, мне хотелось радовать его, но выходило не очень.

Одинокая жизнь в Ростове немного закалила меня, и я научилась готовить базовые блюда, но уверена — вздумай Свят посоревноваться со мной в готовке, я бы не выиграла.

— Ешь, — Исаев кладет вилку около тарелки.

Можно было бы взбрыкнуть и послать его к черту, но я безумно голодна, так что послушно иду к столу.

Свят ставит себе тарелку рядом с моей, присаживается и принимается есть. Ест он по-спартански быстро, не растягивая трапезу, но очень аккуратно.

— Когда ты уйдешь из моего дома? — спрашиваю и отрезаю кусочек воздушного омлета.

— Юридически это и мой дом, — парирует Свят.

— Нет. Он куплен на другую фамилию.

— Ты же знаешь, что это легко можно доказать? Как и то, что ты купила квартиру на поддельные документы и сделка, по сути, оказывается недействительной.

— Ты не поступишь со мной так! — вспыхиваю.

— Хочешь проверить? — улыбается призывно.

— Не хочу. Как ты попал в дом?

— Точно не с помощью ключей, — хмыкает.

— Я надеюсь, ты не будешь так больше делать?

— Как так? Трахать тебя так, чтобы ноги не держали? — улыбается пошло, а я заливаюсь краской от воспоминаний о вчерашнем вечере, ночи и утре.

Мое тело уже не помнит мужских ласк, кажется, это было слишком давно. Поэтому сегодня, отвыкшее, оно болит. Каждая мышца в теле болит.

— Я говорю о незаконном проникновении!

— Дашь мне ключи, и я не буду вскрывать квартиру, — заявляет преспокойно.

— Давай все оставим как есть: я живу тут одна, а ты живешь… а где ты вообще живешь?

— Снял двушку в «Бристоле».

Присвистываю.

— Если хочешь, можем перебраться ко мне.

— Не можем.

— Так я и подумал. Потому и говорю — я переберусь к тебе. Мне не принципиально, в каком районе жить, на тачке не проблема куда угодно добраться. Кстати, как насчет того, чтобы завтра съездить посмотреть автомобили? Твоя старушка на разборке.

Он не отдал мне ключи от моей ласточки, а вторых у меня нет.

— Ты украл мою машину! — вспыхиваю.

— Не украл, а экспроприировал.

— Это одно и то же. Ты же обещал, что все сделаешь и решишь проблему.

— И я решил, заметь.

Свят поднимется и убирает посуду в мойку, включает кофемашину.

— Так не пойдет, Исаев. Верни мою машину.

— Не загоняйся, Исаева. Твое корыто на ладан дышало. Не заметила, там тормозам пиздец? Хочешь влететь куда-нибудь? Блять, да там даже ремень безопасности чисто номинальный, тяги нет, он как надгробная лента перебрасывается.

— Я не Исаева.

Свят оборачивается.

— А кто?

— Маркова.

— Исаева, Вита. У тебя может быть хоть с десяток паспортов, один хер, твоя настоящая фамилия — Исаева. Исаева Виталина Святославовна.

Муж говорит это настойчиво, не оставляя мне шанса на спор, в котором я проиграю, потому что как ни крути, а Свят прав.

— Все? Успокоилась? — дергает бровью. — Завтра поедем выберем машину. Вещи свои сегодня перевезу, их у меня немного.

Он размышляет об этом так, как будто я не сижу рядом и не заявляю ноту протеста.

Психанув, бью ладонью по столу:

— Свят, что тебе надо?

Муж забирает приготовленный кофе и поворачивается ко мне.

— Я хочу вернуть нашу семью. Хочу, чтобы мы снова были вместе, вдвоем. Все, как было раньше, с поправкой на то, что мы пережили.

— Какую семью, прости, ты собрался возвращать? — с губ срывается нервный смешок. — Мы не жили вместе четыре года.

— И все эти четыре года я не переставал любить тебя ни на день — как и ты меня. Вита, прошу, не трать силы на убеждения, что ты ко мне ничего не чувствуешь. Этой ночью мы все выяснили.

— Ночью был просто секс, — фыркаю. — Обычный, механический. И ничего не значащий!

— Ты не переубедишь меня, — упорно стоит на своем. — Я закончу здесь свои дела, и мы вернемся в Москву. В нашу квартиру. И будем жить, как жили прежде. А нет, так можем купить дом. Хочешь?

Кровь отходит от моего лица, я шумно сглатываю:

— Собираешься снова закрыть меня в красивой клетке?

— Там твой дом, твоя семья, мать, друзья.

— Мой дом тут, Свят, — говорю дрожащим голосом, чувствуя, как моя жизнь рушится на глазах. — Ты не отберешь у меня то, к чему я прикипела за эти четыре года.

— К чему ты прикипела? — спрашивает холодно. — Ты работаешь цветочницей! Ты, с высшим образованием, после МГУ, со знанием трех языков, работаешь цветочницей, — выплевывает. — Живешь в панельке, пропахшей кислой капустой, ездишь на развалюхе. Ты достойна большего.

Из моих глаз срываются слезы.

— Я не могу поверить, что ты говоришь мне все это, Свят! Я счастлива тут, но ты снова не слышишь меня. Ты снова делаешь так, как считаешь нужным, не учитывая моего мнения! — тяжело вздыхаю и выдаю скороговоркой: — Я не уеду с тобой в Москву, потому что мой дом теперь тут. Я не позволю закрыть себя в двухсотметровой клетке под названием дом. Я не посвящу свою жизнь тебе! — перехожу на крик. — И уж точно не рожу тебе ребенка не по своей воли! Так что, Свят, пошел вон из моего дома!

Исаев хмурится, в его глазах боль, но мне не жалко его — я сказала то, что хотела. Впервые в жизни, глядя ему в глаза и не пытаясь быть мягкой и дипломатичной.

— Ты не серьезно, Вита, — его голос даже дрогнул от неверия.

— Что тебя удивляет? То, что я не хочу обратно в Москву? Или то, что не хочу от тебя детей? Я не готова к ним, Свят. Ни сейчас, ни в случае, когда моя матка становится объектом твоих незакрытых гештальтов! И да, Исаев, я не позволю привязать меня к себе с помощью малыша. Я знаю, ты делаешь именно это — отрезаешь мне пути к отступлению!

Меня душат слезы, мне больно говорить, но я заканчиваю свою речь.

Исаеву тоже больно. Но эта боль полезная, отрезвляющая.

Правда в целом не бывает мягкой.

Почему-то я жду от Свята сопротивления, злости, громких слов и обещаний, но он, отставив чашку, выходит из кухни.

Шуршит его одежда, и он, не попрощавшись, уходит.

Я остаюсь сидеть перед остывшим омлетом, с пустым желудком и сердцем, которое мучительно больно бьется в груди. Так правильно. Гораздо лучше, чем ложь или замалчивание.

Стираю слезы со щек, но новые все подступают и подступают.

Я убираю тарелку, но не доношу ее до раковины. Дрожащие руки роняют ее, и я опускаюсь на пол, чтобы собрать осколки некогда красивой вещи.

Как все-таки символично…

Входная дверь хлопает, и я испуганно оборачиваюсь.

Свят садится на корточки около меня, протягивает блистер с таблетками.

— Прости меня, — говорит хрипло.