Глава 6

Свят

Сука, как же я ненавижу ее.

Всей своей черной душой и черствым сердцем ненавижу эту гадину, которая, сама того не осознавая, держит меня на коротком поводке и тянет за собой, но душит одновременно.

Моя беспризорная юность и бандитское прошлое познакомили меня с огромным количеством баб. Вернее, даже не баб, а обычных телок.

Вита была среди рассадника червей идеальной благоухающей розой.

И эту розу впервые я увидел в ментовке, откуда приехал забрать телку моего шефа, которую по пьяни спутали со шлюхой и забрали. Черт его знает, где Артем нашел ее такую, но отказать в просьбе другу я не мог.

Менты пустили меня в обезьянник как своего, потому что Артем был на короткой ноге с начальником отделения полиции и я нет-нет, да светился там, вызволяя своих пацанов.

Моя роза сидела в обезьяннике.

В белой, мать его, песцовой шубе, в модных валенках и вязаном белом платье. Ее брюлики светились в мрачной каморке ярче звезд на небе, и я ненароком подумал: как с нее не стянули их вон те шлендры, которые находились рядом с ней, но были совершенно точно из другого социального слоя.

Вита сидела с видом королевы, закинув ногу на ногу и глядя на всех с презрением.

Когда мы столкнулись взглядами, эта снежная королева выдала совсем не королевское:

— Что смотришь, дядя? Ничего интересного тут для тебя нет.

И со мной одновременно произошло две вещи. Первое — я определенно охуел от ее тона, потому что женщины в моем окружении не позволяли себе так разговаривать с мужчинами; и второе — я понял, что попал.

В меня тараном въехал локомотив чувств, на которые, как я раньше думал, был не способен, но сердце заколотилось при виде этой пиздлявой барышни так сильно, что, казалось, вот-вот пробьет грудину к чертям собачьим.

Ко мне как раз подошел мент и открыл клетку, сказал телке Артема выйти.

Когда Жанна, или Света, или хер как ее звать, свалила, я остался с мужиками решить парочку вопросов, и задал еще один:

— Что за барыня у тебя в клетке сидит? Вся в белом.

Мужики, переглянувшись,принялись ржать, и мне это, надо сказать, не понравилось.

— Я сказал что-то смешное? — тон мой не сулил ничего хорошего, и менты заткнулись.

— Да эта фря патрульному ногу переехала, пытаясь скрыться, когда ее остановили.

М-м, бунтарка?

— И все? — спросил я тогда настороженно, потому как чуял, что ничего это не конец.

Мент прищурился:

— Свят, а тебе это нахера вообще? Не ваша ведь.

— Не наша, а моя.

Мужики хмурясь, переглянулись.

— Что она еще сделала?

— Да пушку из своего ридикюля достала, угрожать начала, что сейчас позвонит кому-то и нам всем тут херово будет.

— И что, позвонила? — спросил холодно.

Менты, поняв, что я интересуюсь не из праздного любопытства, признавались неохотно.

— Пока не дали ей позвонить.

— И долго она тут сидит?

— Часа три.

Я оперся о стол, нависая над ментом, и усмехнулся:

— Негоже, капитан, свое уязвленное эго за счет баб лечить. — Оттолкнулся от стола и пошел к двери. — Выпускай ее.

— Да как же, — капитан заморгал непонимающе, — мы же ее оформили.

— Не мне вас учить, мужики, сами разберетесь.

Подошел к стене и снял ключи от камеры, пошел открывать.

Увидев меня, блондиночка выгнула бровь.

Отпер дверь и жестом предложил ей выйти:

— Ны выход, мадемуазель.

Она поднялась и подошла ко мне, глянула с коварным прищуром.

— Ты не похож на мента.

— Знаю, — усмехнулся. — Я похож на твоего будущего мужа.

Королева улыбнулась и сложила руки на груди.

— Самоуверенно, — был произнесен вердикт.

И, проходя мимо меня, на миг замерла:

— Мне нравится, — и, не сдерживая улыбки, пошла на улицу, а я, словно на поводке, как верный пес, побежал за ней.

Наверное, еще тогда мне следовало отпустить ее домой и остановиться, ведь было ясно, что с ней получу ох как много проблем.

Особенно когда она подошла к своему такому же белому, как и ее шуба, новенькому «Ягуару»…

И вот прошло девять лет с того самого дня, а она, как и в первую встречу, меня восхищает и одновременно бесит.

Я целую ее грубо, бесстыже, напористо. Так, что у Виты нет возможности сопротивляться, но надо отдать ей должное — делать это она не спешит.

Возможно, потому что понимает: ее уже никто не отпустит, она плотно зажата между мною и рулем. Как бы ни брыкалась, она заперта со мной в тесном пространстве, и добровольно я ей не дам уйти.

А может быть, она сходила с ума по мне все четыре прошедших года — точно как и я подыхал за много километров отсюда без нее. И эгоистичная часть меня уверена, что она не отталкивает меня именно поэтому.

Вита запускает пальцы мне в волосы и отвечает на поцелуй точно так же — отчаянно-болезненно, как целую ее я.

Ее запах все такой же родной, хотя внешне она изменилась — обрезала свои длиннющие волосы, перекрасилась в темный цвет, набрала парочку килограммов. Стала до одурения аппетитной, но осталась все такой же вбитой на подкорку стервой, которая давным-давно лишила меня рассудка.

Я кладу руку ей на грудь и веду ниже, к ягодице, сжимаю как могу сильно. Вита шипит мне в губы и до боли закусывает мою нижнюю губу.

На языке разливается металлический вкус от прокушенной острыми зубами губы, и я стягиваю волосы на затылке Калининой и прижимаю ее к себе еще сильнее, теснее, показывая, что я готов на все, чтобы она мне ни приготовила.

Запускаю руку ей под платье и тяну на себя тонкие трусики, которые трещат по швам и, наконец, рвутся.

Вита выдает нотку протеста, который оказывается так и не произнесенным, потому что я не позволяю ей отстраниться от своих губ. И жена, словно подчинившись, запускает руки мне под пиджак, касаясь пресса, груди, и я рычу ей в губы, чтобы и не думала останавливаться.

Вита отвечает на поцелуй пылко, что, как и всегда, лишает меня здравого смысла, и я забываюсь от присутствия этой суки, чего с ней делать категорически нельзя.

Она разрывает поцелуй, упирается лбом мне в лоб и говорит холодно, аки стерва снежная королева:

— Убери руку с моей задницы, Исаев, иначе в твоей бочине появится дыра.

Моих ребер касается мой же пистолет, который находился в кобуре под пиджаком.

И вот тут я вспоминаю, что никогда…. никогда, блять, нельзя забываться с этой заразой.