Глава 10

Свят

Вита сидит на стуле, поджав под себя ноги, и, замерев, наблюдает за мной. Весь ее вид говорит о том, что процесс разделывания рыбы для нее — нечто новое и неизведанное. Меня, в общем-то, это и не удивляет, особенно если напомнить себе, что барышня, которая упорно пытается закосить под крестьянку, на самом деле дочь полковника Следственного комитета, пусть и покойного.

Пока ее взгляд прикован к рыбине, я смотрю на нее саму и теперь, уже остыв и успокоившись, вижу, что Вита изменилась.

Вита, как и раньше, статная, с гордой осанкой и высокомерным взглядом, потому что все это ей вбивали на подкорку с самого детства и избавиться от давних установок попросту невозможно. Но появилось и кое-что еще.

До меня не сразу доходит, что именно. Виталина перестала быть девочкой с картинки. Идеальной, всегда ухоженной, волосок к волоску. К ней прошлой было не прикопаться.

Настоящая Вита по-прежнему, даже еще более красива, но она стала реальной. Вздорной, испуганной, разъяренной и просто до чертиков, невероятно живой!

Вид ее — со спутанными волосами, с горящими глазами — порождает во мне что-то необузданное, животное. Схватить, утащить, приручить, любить до изнеможения, пока не перестанет сопротивляться, пока не скажет мне слов, которые шептала так горячо, когда по-настоящему была моей.

Но теперь все иначе. Холодная стерва осталась там, в Москве, фантомом в моей квартире, которую я не продал, из которой не уехал, хотя мог это сделать множество раз и сменить не очень элитную трешку на шикарный загородный дом с бассейном, баней, беседкой и прислугой.

Почему я так не сделал?

Потому что как пес так и остался сидеть на привязи у конуры и ждать — вдруг она одумается и вернется сама.

Но Вита не вернулась и вряд ли вообще когда-либо собиралась.

Холодная стерва осталась там, зато теперь передо мной сидит горячая оторва, которую хочется придушить голыми руками и одновременно залюбить до потери пульса.

И как ужиться этим двум моим потребностям, пока не ясно.

— Я и не знала, что ты так умеешь, — удивленно произносит Вита.

Я как раз подношу нож к голове судака и с хрустом отрубаю ее. Вита, кривясь, отворачивается.

— Ты не отворачивайся, смотри. Тебе полезно будет.

Жена поднимается на ноги и, становясь спиной ко мне, открывает холодильник, из которого достает бутылку вина.

— Все? — спрашивает, выгибая бровь.

— Что — все?

— Ты достаточно своего тестостерона тут распылил или что-то еще осталось? — качает головой. — Я же вроде как сказала, что не боюсь тебя, так что эти показательные выступлений с рыбой оставь для других, более нежных барышень, — и, не сдерживаясь, хохочет: — А нет, так давай уж сразу с головы коня начинай, Корлеоне ты мой недоделанный.

Я мою руки и поворачиваюсь к Вите, которая пытается вытащить пробку из бутылки.

— Ты стала слишком много говорить, Вита, причем ненужного.

— Можно подумать, я когда-то говорила меньше, — хмыкает.

— Это факт. Но тебе не кажется, что сейчас какой-то новый уровень твоего охуевания начался?

Вита показательно-задумчиво трет подбородок:

— Дай-ка подумать. Тебе не нравится что-то? О боже! — ахает. — Святослав, так, может, ты не знаешь, что делать с моим длинным и чрезмерно раздражающим тебя языком? Так я подскажу: иди-ка ты нахрен, Свят!

— Ты распоясалась, женщина, ты знаешь это? — качаю головой.

Вита гордо поднимает подбородок:

— Хочу — буду распоясавшейся отбитой стервой, а хочу — ласковой ванильной лапочкой!

— Ты? Лапочкой? — спрашиваю у нее скептически. — Мне-то хоть не заливай. Женщина, которая катала мента по трассе на своем капоте, априори не может быть лапочкой.

— Это смотря, кто рядом с ней, — говорит, глядя мне в глаза.

Я забираю у нее бутылку, вытаскиваю пробку.

— Где бокалы? — осматриваюсь и хмурюсь, понимая, что в таком доме вряд ли водятся бокалы.

Вита открывает ящик и достает оттуда две обычные кружки, с грохотом ставит их на столешницу, и я разливаю вино. Пьем не чокаясь. Рассматриваю кружку.

— Как я понимаю, эта посуда продавалась вместе с домом.

— Мгм, — отвечает невнятно.

— Ты знаешь, что из посуды, которая принадлежала покойнику, нельзя пить?

— Наверное, поэтому меня преследуют неудачи, — демонстративно пристально смотрит на меня и снова отпивает вино. — Что там насчет обеда?

Возвращаюсь к судаку.

— Где ты так научился обращаться с рыбой?

— Солнышко, это у тебя в венах течет голубая кровь, — отвечаю совершенно беззлобно, скорее просто как констатация факта. — Мое детство прошло в деревне, где мы с пацанами питались подножным кормом, в том числе и рыбой, которую сами и ловили.

— Точно, — отвечает задумчиво.

Я не особо люблю рассказывать о своем прошлом, потому что по большому счету ничего хорошего в нем не было, но Вита знает, что я мальчик из самых низов, который в прямом смысле слова жрал грязь, чтобы выбиться наверх.

Рыба жарится быстро, но Вита делает попытку сбежать.

— Вернись, — говорю ей строго.

— Спешу напомнить, тебе, Исаев: я свободна, по крайней мере, морально я чувствую себя именно так! И я вольна делать то, что хочу, а ты, будь ты хоть трижды моим мужем, не можешь запретить мне передвигаться по этому дому, этому двору или этой стране, черт возьми! — Вита переходит на ультразвук просто как по щелчку пальцев. — Так что пошел ты, Святослав, со своими приказами! Я не твоя собственность! Больше нет!