16. История

Воздух на кухне густой и тёплый, пахнет мятой и только что заваренным чаем. Линда расставляет кружки, беззвучно напевая что-то под нос, но её взгляд то и дело возвращается ко мне — тревожный и вопрошающий.

— Камилла, давай я спущусь с тобой. Хоть постою с краю. Или пусть Матильда сходит — её нос острее, она сразу учует, если что-то не так.

Я качаю головой, глажу фамильяра по белоснежной шёрстке.

— Нет. Это я должна сделать одна.

В моём голосе звучит твёрдость, которой я сама в себе не ожидала. Линда вздыхает, но не спорит. Она понимает. Это моё наследие. Мой страх. Мой шаг.

Я беру массивную свечу с полки и спички. Чирк — и пламя вспыхивает, танцует, отбрасывая на стены нервные тени.

— Кричи, если что! — бросает мне вдогонку Линда, а Матильда беспокойно трётся о мои ноги.

Эх, две паникёрши. Я всего лишь спускаюсь в подвал. Закатываю глаза.

Но вот я уже открываю тяжёлую дубовую дверь. Скрип петель звучит как стон. На меня пахнет запахом старого камня, влажной земли и… чего-то ещё. Острого, металлического, словно морозный воздух после грозы.

Я спускаюсь вниз по лестнице. Пламя свечи трепещет, а затем вытягивается вверх тонким, почти синим язычком. Холодок пробегает по спине.

С каждым шагом становится холоднее. Воздух густеет. На стенах из грубого камня выступает серебристая изморозь. Она искрится в свете пламени, будто миллионы крошечных алмазных осколков. Я провожу пальцем по камню — и дёргаю руку назад. Кожа чуть прилипает к нему, обжигая ледяным жаром.

Это не просто сырость. Это магия.

Я с осторожностью продвигаюсь по этому коридору, пока не оказываюсь в небольшом круглом помещении. В центре на каменном постаменте лежит он. Фолиант.

Толстый, в переплёте из потемневшей потрескавшейся кожи, которую пересекают серебряные жилы, похожие на ледяные прожилки. На обложке нет ни названия, ни символов — только шрам от застёжки.

Я делаю шаг вперёд. Пламя свечи снова дёргается и синеет.

— Наконец-то, — шелестит тихий скрипучий голос. Он раздаётся не в комнате — он звучит у меня в голове, холодный и древний. — Я ждал тебя долго.

Я замираю, сердце колотится где-то в горле.

— Ты боишься холода? — спрашивает голос, и серебристая изморозь на стенах вспыхивает ярче. — Напрасно. Ты не должна бояться себя. Прикоснись.

Моя рука, будто сама собой, тянется к фолианту. Кончики пальцев касаются обложки.

И комната взрывается светом. Серебристая изморозь вспыхивает ослепительной лазурью, тысячи голосов шепчут на неизвестном языке прямо у меня в ушах. Холод, который до этого лишь щипал кожу, хлынул внутрь, заполняя каждую клеточку ледяным восторгом.

Фолиант на постаменте медленно, сам собой, раскрывается.

— Добро пожаловать домой, Камилла, — скрипит голос, и на этот раз в нём слышится улыбка. — Пора учиться.

Я стою, не дыша. Пальцы всё ещё касаются кожи переплёта, и холод, живой и ясный, течёт по моим венам, как вторая кровь. Он не обжигает. Он… наполняет.

— Прикоснись к странице, — звучит у меня в голове, и голос уже не скрипучий, а глубокий, как лёд над бездной.

Я повинуюсь. Бумага под пальцами оказывается на удивление тёплой, почти живой.

И тогда буквы на странице приходят в движение. Не просто трепещут — они ползут, переплетаются в новые узоры, складываются в образы. Передо мной возникают силуэты людей в одеждах из сверкающего инея, их глаза светятся холодным бриллиантовым светом. Они творят магию: возводят замки из голубого льда, что не тает под самым жарким солнцем, выращивают сады из хрустальных цветов, усмиряют метели.

— Мы — Хладные, — звучит голос, и в нём слышится бесконечная тихая печаль.

Я смотрю, заворожённая. Я чувствую их силу — не разрушительную, а созидательную. Строгую, точную, прекрасную.

— Мы хранили равновесие. Остужали гнев драконов. Лечили пламенные раны мира. Но…

Картина меняется. Небо чернеет от драконьих стай. Их чешуя дымится, глаза пылают слепой яростью.

— Пришла Чума Пламени. Она свела их с ума. Жар в их крови превратился в безумие. Они стали видеть угрозу во всём, что было не подобно им. А что холоднее и яснее драконьей ярости?

Я вижу, как ледяные замки трескаются под ударами огненного дыхания. Как хрустальные сады обращаются в пар. Как мои… как наши предки встречают драконов — не сражаясь, а пытаясь остудить их гнев, образуя ледяные купола защиты. И как падают один за другим, потому что ярость сильнее ясности.

— Нас стёрли с лица земель. Сочли ересью, ошибкой, пятном, которое нужно выжечь. Остались единицы. Разрозненные. Скрывающиеся. Забывшие свою суть.

Голос смолкает. Картины исчезают, оставляя лишь мерцающий текст на белой странице. Внутри меня всё сжимается в ледяной ком. Это не просто история. Это моё наследие. Не дар, а проклятие. Причина, по которой меня могут убить просто за то, кто я есть.

Я отшатываюсь, ударяюсь спиной о холодную стену. Изморозь расцветает под моими пальцами узором.

Страх. Да, во мне есть дикий, животный страх. Но под ним… под ним поднимается что-то иное. Не ярость. Не желание мстить. А та самая ясная, холодная уверенность.

Я выпрямляюсь и снова кладу ладонь на фолиант.

— Что мне делать?

Голос отвечает с одобрением, похожим на звон льдин:

— Учиться. Быстро. Пока они не нашли тебя.