Вместо послесловия · Дождь, созвучный страсти

Шесть лет назад, Кордеро-холл

Герберт

Ревность можно было спутать с ощущением от острого блюда, съеденного в нетерпеливом голоде на пустой желудок. Неприятное ощущение. Особенно если новое. Ревность отравляла любое удовольствие, будь то успех в суде или глоток хорошего виски. И, может, оно было бы не так противно, если бы к этой ревности не добавлялся тот факт, что ревнует он совсем неправильную девушку.

Каштановые кудри разметались по подушке, на миловидном лице застыло выражение крайней тоски. Она, кажется, готовилась к экзамену по истории, и это занятие доставляло максимум страданий. Мужчина мог бы ей помочь, но что-то останавливало его от этого необдуманного шага. Поэтому он просто сидел в гостиной, потягивая почти остывший кофе.

Пока девушка не видела, его взгляд скользил по хорошенькой фигурке и миловидному лицу. И надо было думать о деле и предстоящем суде, но все как-то не получалось. Идея скоротать ожидание в гостиной оказалась не такой уж хорошей.

– Ты не знаешь годы правления Филиппа Демайро? – вдруг спросила она.

– С семнадцатого по сорок первый, – лениво ответил он.

– Спасибо, а…

– Кортни, прекрати доставать его вопросами! – словно раскат грома, по гостиной прокатился голос Карла. – Научись справляться с заданиями сама, если не хочешь остаться без образования.

– Да, папа, – украдкой она закатила глаза, и губы Герберта тронула едва уловимая усмешка.

Его всегда поражало, как Кортни умудрилась вырастить в себе такой характер.

В семье их было трое. Старшая – заносчивая и надменная Кайла. Открыто выражала свой протест против отца, впрочем, лишь создавая нужное впечатление. Кайла казалась всем бунтаркой, но в принципиальных вопросах была тише воды, и Карла, как ни странно, это вполне устраивало.

Младшая – Ким – любимица семьи, даже в детстве не отваживалась капризничать. Иногда Герберту казалось, что любимая фраза Кимберли – покорное и почтительное «да, папа». Но вряд ли она страдала. Для некоторых гиперопека только упрощает жизнь. Ким была счастливее прочих в этом доме.

Кортни же… она была другой. Протест ощущался внутри нее, шел со всей искренностью, при этом спокойно и уверенно. Она словно… словно знала, что не зависит ни от кого и ни от чего. Ни от денег, ни от деспотичного отца. Выполняла все, что от нее требовали, с холодным достоинством. Училась, бывала на светских приемах, посещала занятия по танцам и музыке. Дружила с правильными людьми, улыбалась отточенной улыбкой. И при этом мало кому нравилась. Независимость в Хейзенвилле не любили. Пусть даже такую, внутреннюю и скрытую за маской покорности.

Может быть, поэтому Герберту особенно хотелось эту независимость сломать.

Он был неглупым мужчиной. И понимал, откуда происходит его влечение к ней. Помимо красоты и природной силы Кордеро, Кортни была ценна как самый драгоценный камешек в коллекции Карла. Герберт находился в тени друга с самого детства. И сделать Кортни зависимой не от всемогущего Карла Кордеро, а от него, Герберта Уолдера, было очень привлекательной идеей.

И хоть часть него этой мысли всячески противилась, голос ее был слаб.

– Ты выбрала факультет? – спросил он.

Конечно, Герберт знал, что факультет выбрала не Кортни. Это знал каждый обитатель Кордеро-холла, и ни у кого даже мысли не возникало, что может быть иначе.

– Магическое право, – пожала плечами Кортни, не выпуская из рук учебник, – ты же знаешь.

– Тебе действительно это интересно? – Он не удержался от того, чтобы поддразнить ее.

Она закрыла учебник и легко поднялась. Глубокие карие глаза смотрели с легкой насмешкой. Герберт не отводил взгляд преступно долго.

– Нет. – Ее губы чуть тронула улыбка. – Не интересно. Извини, меня ждет Ким. Удачного суда!

Мужчина одним глотком допил содержимое чашки и проводил Кортни взглядом. Она определенно чувствовала его настроение и… тоже решила поиграть?

Игры Герберт любил. Даже те, что могли закончиться смертью.

Кортни

Отец, когда злился, становился будто бы подтянутее. В глазах загорался нехороший такой огонек, а голос словно опускался на пару тонов ниже. И еще у него были две любимые фразы. «Не позорь семью» и «это мое последнее слово». Вторую фразу он говорил настолько часто, что после отдельных скандалов я набиралась смелости и мечтала, что когда-нибудь эта фраза действительно станет его последней. Потом, конечно, себя корила и с нереальным усилием отгоняла все подобные мысли. Но чем старше становилась, тем сложнее было заставлять непрошеные мысли исчезнуть. Больше всего я боялась, что они навсегда поселятся в моей голове.

Это случилось, когда я впервые услышала две любимые папины фразы в одном предложении. Звучало оно так:

– Кортни, не позорь семью, ты едешь, и это мое последнее слово.

Сказано это было таким тоном, что я сразу поняла: вставлю хоть слово против – остаток выходных проведу взаперти, и неизвестно, будут ли меня вообще кормить.

Я любила выходные в домике у озера, но лишь тогда, когда никого кроме отца, Кристалл и сестер там больше не было. В этот раз планировалась большая вечеринка, присутствовать на которой мне не хотелось. Перечить отцу было самоубийством, но у меня был шанс, стоит заметить. Без экзамена по истории мне не поступить в колледж, а историю я знала из рук вон плохо.

Папе было плевать.

– Собери свои вещи, – велел он. – Я хочу, чтобы через час вы все были готовы.

Он тут же потерял ко мне интерес, но внутри у меня уже кипела ярость. Я не отличалась эмоциональностью и давно научилась с холодной головой воспринимать все, что говорит отец, но иногда срывалась. И хоть такие срывы кончались плачевно, мне почему-то становилось легче.

– А в экзамене по истории, – медленно произнесла я, – будут вопросы о нашем домике у озера?

Сразу же стало ясно, что фраза была лишней. Повисла нехорошая тишина, предшествующая буре. Отец поднялся, совершенно спокойно и даже аккуратно отодвинул стул, чтобы не царапнуть дорогой паркет. Мысль сбежать была мимолетной. Я давно уже не убегала, как маленькая девочка, от гнева родителя. А убегала ли вообще?..

Папа долго (а точнее – мне показалось, что предосудительно долго) всматривался в мое лицо. Отодвинул со щеки локоны, выбившиеся из хвоста. В таких случаях следовало опустить голову и устремить взгляд в пол, но… я голову подняла. И даже чуть улыбнулась, встретившись с потемневшими глазами отца.

Щеку обожгла боль, а удар был такой силы, что я не удержалась на ногах. В зеркале напротив я могла видеть отражение отца. Тот был совершенно спокоен.

Одновременно с этим дверь приоткрылась, явив Герберта. Он если и удивился, то не подал виду. Я поднялась.

– Собирайся, – бросил мне отец, давая понять, что вот это – точно его последнее слово.

Я позволила себе улыбку, проходя мимо Герберта. Этому юристу еще учиться и учиться у нас, дочерей Карла Кордеро.

* * *

Через час щека опухла и покраснела. Я невозмутимо, без помощи дворецкого, вытащила дорожный саквояж в холл и поздоровалась с Кристалл. Мачеха застыла над книгой и от удивления открыла рот. Даже немного побледнела – настолько непривычен был мой внешний вид.

– Кортни, что это?! – спросила она.

Я пожала плечами и отвернулась.

– Так… марш наверх! Попробуем что-то с этим сделать, нельзя же в таком виде показываться на приеме! У тебя половина лица в цвет платья – красное!

Но сделать с этим ничего не получилось. Не существовало магии, способной помочь за пару минут – какая досадная неприятность. Так что ни целительные заклятия, ни зелье от ушибов, приложенное к моему лицу, не помогли.

– О, Богиня, – простонала Кристалл. – Сиди здесь, пожалуйста, и приляг. Тебя точно не тошнит?

– Не знаю, – откликнулась я. – Может быть.

Она вышла, оставив меня в темноте и тишине. Наконец-то. Я осторожно потрогала щеку и поморщилась – болела. Ну и красотка я сейчас, хоть портреты пиши. Впервые мне попало от отца так, что остались следы. И, похоже, Кристалл это поразило. Мы с мачехой находились в состоянии холодной вежливости с самого ее приезда в дом. Раньше она не была замечена в подобной заботе. А может, не хотела, чтобы на приеме я сверкала огромными синяком. Неизвестно, справится ли зелье быстро. А ну как завтра лицо совсем посинеет, да так, что несколько тюбиков грима не помогут?

Вскоре послышались шаги, и я села на кровати. За окном уже кончился закат, на небе появились первые робкие звезды.

Отец остановился в проходе. И я даже сомневалась, что он видел в такой темноте мое лицо.

– Ты остаешься. Не смей даже думать о том, чтобы выйти из дома. Герберт будет заходить.

– Да, папа, – ответила я. – Удачного приема.

Герберт

Он нашел Кортни в малой гостиной, у камина. Солнце час как село, Кордеро-холл затих. Слуги отправились к себе, дабы не мешать молодой хозяйке, а у Герберта был ключ, и он даже не стал звонить. Хоть и понимал, что может напугать неожиданным визитом девушку.

Некоторое время мужчина стоял в тени, наблюдая. Учебник небрежно валялся на полу, пара страничек помялась, а Кортни с увлечением читала какую-то книгу. И, что больше всего удивило мужчину, рядом на небольшом столике стоял бокал виски со льдом.

– История, вижу, кажется тебе слишком скучной для выходного вечера, – усмехнулся он.

Кортни совершенно спокойно подняла голову. В отблеске свечей ее лицо казалось еще красивее.

– Не люблю думать о прошлом. Мне кажется, это лишает будущего.

– Без знаний о прошлом будущего не построишь.

Он сел рядом, протянул, поддавшись внезапному порыву, руку и убрал с ее лица непослушную кудряшку.

– Постоянно будешь совершать одни и те же ошибки. Есть хоть один период в истории, который тебе нравится?

– Да. Домагическая эпоха. Когда люди не умели ничего, кроме как добывать еду. Они не плели интриг. Не устраивали кровопролитных войн. И не носили дикие сложносоставные имена. Прелесть, а не время. Но этот экзамен я сдала еще на седьмом году обучения.

– Я так понимаю, – усмехнулся Герберт, – сдала не слишком хорошо, раз не знаешь ничего о войнах домагической эпохи.

– Ты прав, – фыркнула Кортни. – Я знаю лишь то, что, когда появилась магия, люди резко переселились из пещер в дома.

Несколько свечей погасло. В комнате будто бы не стало темнее, но атмосфера неуловимо изменилась. Герберт чувствовал на себе изучающий взгляд девушки. И в один момент словно начал действовать по наитию. Послушай он разум, пожелай спокойной ночи и уйди – все было бы проще. Но он поднял с пола учебник, подхватил свободной рукой выпавший из него лист, исписанный мелким убористым почерком Кортни.

– Я обычно не делаю так. Но твои знания оскорбляют меня как юриста. И просто как образованного человека.

– Даже если ты прочтешь вслух этот учебник трижды, знаний у меня больше не станет. Боюсь, просто усну на третьей строчке.

– О нет, подвергать тебя такому испытанию я не намерен. У тебя эссе?

В глазах девушки зажегся любопытный огонек. Теперь Кортни заинтересовалась. В ее хорошенькой головке уже сложились все элементы пазла… кроме одного.

– И что же я буду тебе должна за эту неоценимую помощь, которая, конечно, приведет в бешенство отца?

– Если он о ней узнает – возможно. Для начала принеси мне кофе. С коньяком.

Она тут же поднялась. С колен упал мягкий красный плед. Герберт проводил девушку взглядом, прежде чем взяться за перо.

– Кортни, – окликнул он ее, когда та уже была у дверей, – можно без кофе.

* * *

Медленно таяла свеча. Герберт писал быстро, не прошло и получаса, как он закончил, но за это время в комнате стало еще темнее. Кортни могла бы и поменять свечи, но девушка сидела на софе и неотрывно следила за его рукой.

– Готово, малышка, – хмыкнул он. – Только не забудь переписать это своей рукой.

– А то что? – усмехнулась Кортни. – Боишься, папа наругает?

Герберт отставил в сторону книгу и перо. На пальцах остались чернила. Мужчина поднял руку и легко провел кончиком указательного пальца по щеке Кортни, оставляя едва заметный черный след. Ему показалось… или глаза ее потемнели? Девушка не умела ничего скрывать, и… нет, не чудилось – она его провоцировала.

Он наклонился ниже. Его губы почти коснулись ее лица. Кортни не шелохнулась, только в глубине темных глаз таилось что-то… любопытство?

– Опасно играть в такие игры, – его голос сделался ниже, бархатистее.

– В какие?

И будто бы вправду не поняла, нахмурилась, удивилась. Только лукавый огонек в глазах выдавал это притворство. Погасла еще одна свеча. Трещали в камине поленья. Кортни усмехнулась.

– Смеешься? – улыбнулся Герберт. – Не веришь, что я на это способен?

– Нет. – Она закусила губу. – Не верю. Ты слишком боишься потерять доверие отца. Его дружбу.

– Думаешь?

Он собрал ее волосы в хвост, сжал в кулаке шелковистые каштановые кудряшки.

– А если я скажу, что это мне ты обязана чудесными выходными вдали от такого ненавистного приема? Что, если это я убедил Карла оставить тебя дома? Под предлогом того, что научу тебя наконец истории?

– Так научи, – шепнула девушка.

Он заставил ее наклонить голову назад, обнажив шею. Скользнул губами по нежной коже. У Кортни вырвался короткий стон. Герберт с удовольствием вдохнул аромат ее духов, нежных, с явными нотками корицы. Кортни пахла как зимний чай, согревала, даже обжигала все внутри.

Продолжая целовать ее, поднимаясь все выше к губам, мужчина расшнуровал корсет, запустив в чашечки руку. Она застонала громче, когда он сжал сосок и потянул. Их губы встретились, языки сплелись, и этот, пожалуй, чересчур глубокий поцелуй длился вечность. Герберт освободил ее от корсета, расшнуровав весь, и, заставив девушку лечь на софу, опустился сверху.

Хрупкая… сильная, но в то же время беспомощная и еще очень наивная. Невинная…

Остатки разума его все же не покинули. Мужчина дал ей вдохнуть, меж тем избавляясь от рубашки. Поверх одежды упали четки, которые он никогда не выпускал из рук. Платье Кортни уже давно оказалось на полу, и Герберт рассматривал в тусклом свете свечей ее тело. Проводил рукой по ключице. Слушал прерывистое дыхание. Ему нестерпимо хотелось покончить с этой пыткой и взять ее, но осознание того, что Кортни невинна, немного отрезвляло.

Немного.

Он вошел и тут же замер, давая привыкнуть. Кортни выгнулась, изящные пальцы девушки крепко сжали подлокотник. В полной тишине было слышно лишь биение двух сердец.

Он ждал достаточно долго. И думал о ней – тоже. Сил сдерживаться дальше уже не было, остановиться – тем более.

Кортни вскрикнула от боли, на пушистых темных ресницах появились слезы. Недостаточно готова, слишком поторопился, но назад пути нет. Он сделал несколько движений и, пользуясь тем, что Кортни закрыла глаза, провел рукой по ее груди. Красные огоньки окутали тело девушки, унимая боль, чуть помогая получить наслаждение, к которому она шла до этого. Совсем немного магии, только чтобы помочь.

Кортни расслабилась. Нежные, чуть припухшие от поцелуев губы дрогнули, когда он осторожно провел языком. Она ответила на поцелуй немного потрясенно, осторожно, словно не доверяла ему после боли, что он причинил. Но внутри их обоих стремительно разгоралось желание. Герберт перестал контролировать себя, входил глубже. Стоны девушки звучали в комнате слишком громко и, возможно, были слышны из коридора.

– Моя, – шепнул Герберт. – Скажи мое имя.

Едва слышно она его прошептала. Ему хватило. Острое наслаждение, граничащее с болью, взорвалось внутри. Кортни вскрикнула, магия рассеялась, оставив после себя лишь дрожь.

Герберт отодвинулся, еще не совсем контролируя движения, прижал девушку к себе, слушая громкие удары ее сердца.

Камин погас. В комнате стало заметно холоднее. Но сил подняться и вновь его разжечь не было.

Кортни

Историю и право я сдала. Учитель только диву давался, как резко взлетели мои оценки. Пытался отправить сдавать с комиссией, но и там я показала если не отличный, то вполне приемлемый для колледжа уровень. Отец был доволен, и вскоре Герберт стал заниматься со мной дважды в неделю.

Историей, конечно. Узнай отец, что нас связывало помимо свитков и учебников, на улице оказались бы мы оба. Но, к счастью, он ни о чем не подозревал.

Для встреч мы использовали мраморную спальню. Это была спальня, переделанная в свое время из кладовой, а потому в ней было совсем небольшое окошко, а помимо кровати ничего туда толком не влезало. Спальня служила гостевой, и, когда в доме была лишь семья, никому и в голову не приходило туда заглядывать.

Зиму сменила весна, а короткий период капелей и слякоти вскоре сменился дождливым ожиданием лета. Близились школьные экзамены, назревал момент поступления в колледж. И чем ближе была эта дата, тем сложнее было улыбаться гостям или отчитываться за оценки перед отцом.

Или раздеваться перед Гербертом.

Я почти не спала. Мало ела. Часами смотрела в ненавистный учебник, а когда никого не было дома, кричала! Кричала, кричала, выпуская всю злость! И только благодаря этим моментам могла изо дня в день спускаться к ужину, целовать отца за завтраком, приветствовать учителя Ким. Да и вообще жить.

В моей жизни реальными были лишь эти минуты крика. Все остальное – словно в тумане, и даже часы, проведенные с Гербертом, казались сном. Странным, в чем-то неправильным, но позволяющим забыться сном.

Так пришло лето.

В день, когда я получила школьный диплом, отец заболел.

Мы готовились к очередной поездке в домик у озера, чтобы отпраздновать мое грядущее поступление. И теперь причин оставаться дома у меня не было. Кайла, Ким и Кристалл уже ждали в карете, а мы с Гербертом стояли у лестницы, обсуждая – как все думали – мои будущие предметы в колледже.

– Просто уйди спать за час до окончания, – усмехнулся мужчина. – Ты знаешь, где моя комната.

– Кайла…

– Кайла до последнего будет провожать гостей, а если и поднимется, то легко поверит в то, что ты заснула в ванне. У нас будет час.

Герберт будто бы случайно переступил с ноги на ногу, и его рука на пару мгновений коснулась моей. Я вздрогнула, отступила, чем вызвала улыбку мужчины. Ему нравилось меня дразнить. Доводить ситуацию до преступно опасного момента.

Кристалл и девчонки были в карете. Отец наверху и явно пока не собирался спускаться. Герберт сделал стремительное движение, я оказалась прижата к его телу, а поцелуй вышел грубым и поспешным. Я тут же вырвалась под мягкий бархатистый смех мужчины. Предательская дрожь заставила поежиться.

Сверху донесся грохот.

Не сговариваясь, мы сорвались с места, но увидели лишь лежащего на полу отца. Я остановилась на верхней ступеньке, а Герберт подскочил к другу и щупал пульс. За последние дни отец осунулся и немного похудел, Кристалл считала, это от злоупотребления выпивкой и неправильного питания, но теперь, похоже, стало ясно, что дело не только в этом. Отец был болен.

– Папочка! – Ким, вернувшаяся за чем-то в доме, прижала ладошки к лицу и бросилась обнимать отца.

А я стояла, сжимая побелевшими пальцами перила, и пыталась вызвать внутри себя беспокойство.

* * *

Я тенью скользнула по коридору, даже не потревожив пламя свечей. И кто додумался ставить свечи? Где магические светильники? Они были слишком яркие для отца, но здесь-то отца не было. Мне вдруг подумалось, что мы все превратились в эти свечи. Готовые, чуть что, погаснуть, оставив едва заметную струйку дымка.

Дверь, из-за которой доносилось хриплое дыхание умирающего, я проскочила быстро. И лишь в конце коридора выдохнула. Эта дверь была у́же прочих, а едва я ее распахнула, в нос ударил необычный цветочный аромат. Тягучий, сладкий.

Герберт стоял у окна. Зачем он смотрел на ночной сад? Мне всегда было страшно увидеть среди темных деревьев что-то… потустороннее и неизведанное. А у этого мужчины были стальные нервы.

– Кристалл уволила Рози, – сказала я, желая хоть как-то нарушить эту тишину.

– Карл никогда не отличался чуткостью к близким. Он хочет, чтобы за ним ухаживали вы.

– Ким готова, но Кристалл сказала, что не позволит.

– Мудрая женщина, – хмыкнул Герберт, приближаясь.

Его руки одна за другой вытаскивали шпильки из моих волос, принося облегчение.

– Расслабься, – шепнул он, – скоро все кончится. Это не навсегда.

– Хорошо бы, – устало вздохнула я. – Как твой суд?

– Ты хочешь говорить о суде? – Горячие губы коснулись шеи, я с шумом втянула воздух. Плеч коснулась прохлада.

И вдруг Герберт отстранился. Я непонимающе открыла глаза. Мужчина остановился у небольшого столика, каким-то чудом втиснутого в небольшое пространство комнаты. Платье скользнуло к моим ногам. Не давая себе времени на смущение, я шагнула к постели. Сидеть было не так… волнительно.

– Завтра выходной. Мне придется уехать в Даркфелл после обеда, и там я проведу ночь. Взял бы тебя с собой, да Кристалл не оценит. Хочу сделать тебе небольшой сюрприз. Ты знаешь, что значит твоя фамилия?

– Раньше на месте этого дома были кордеровые сады, – голос неожиданно охрип.

– Удивительное растение. Его лепестки содержат столько магических ингредиентов, что даже сложно перечислить их все по памяти. От ядов до спасительных зелий.

В руках мужчины появился небольшой бутылек с розовой искрящейся жидкостью. Золотистые пузырьки внутри завораживали.

– Что это? – спросила я.

– Зелье из цветков кордера. Расслабляет, позволяет отбросить лишние мысли, придает ощущениям… краски.

– Наркотик?

– Нет. Разумеется, нет, Кортни, ты что, всерьез подумала, что я стану травить тебя? Он лишь поможет расслабиться. И быстрее привыкнуть… к игре.

Расслабиться… это слово звучало так сладко, что я, недолго думая, выхватила флакон и выпила до дна. Вкус оказался приятный, как у южной красной ягоды. Зелье было горячим, по всему телу распространились волны тепла. Тепло зарождалось в груди, отдавая слабостью в ноги и руки. Мне уже было хорошо и, если честно, не нужно было даже Герберта.

Он покрывал поцелуями плечи и шею.

– Сейчас я кое-что тебе покажу. Не бойся.

Одним легким движением мужчина переместил меня на центр кровати. Руки поднял вверх. Я ощутила веревку на запястьях, удивленно вскинула брови, но натолкнулась лишь на усмешку Герберта. Хорошо… игра так игра.

Глаза оказались завязаны шелковым шарфом. Все вокруг погрузилось во тьму. Ощущения обострились в несколько раз. Я чувствовала, как огнем горит все тело, а прикосновения отзываются сладкой болью. Я чувствовала обнаженной спиной покрывало, расшитое аларданскими нитями, ощущала руками прохладу темного дерева.

– Боишься?

Герберт провел рукой по моей коленке, тело охватила дрожь.

– Знаешь, почему мне это нравится? Женщины очень любят обманывать себя. Вы боитесь быть беспомощными и не осознаете, что, в сущности, беспомощны в любом случае.

Я ощутила прикосновение прохладного материала… не смогла определить какого именно. Кожу на бедре обожгло ударом, и сразу же – поцелуем. Я дернула веревки, но узел был слишком крепкий. Герберт ласково погладил меня по животу, призывая успокоиться.

– Ты ведь веришь мне, – бархатистые нотки в голосе стали глубже. – Веришь, что я не причиню тебе боли.

Новый удар обжег кожу, но с каждым новым касанием я чувствовала, как отзывается все тело. Чем больше проходило времени, тем сильнее наслаждение смешивалось с болью. Руки Герберта ласкали, умело находя чувствительные места. В какой-то момент я отключилась. Тело еще что-то чувствовало, в сознании было пусто. Темнота рассыпалась яркими звездами, удовольствие накрыло с головой. Из этого омута я уже не выбралась.

После, когда за горизонтом уже занимался рассвет, а небо из черного превращалось в синее, Герберт осторожно наносил зелье мне на ноги и плечи. Каждое движение мужчины было осторожным. Излишне осторожным – мне не было больно. По крайней мере так, как он думал.

– Злишься? – долго всматриваясь в мое лицо, спросил он.

Внутри было пусто. Так пусто, как никогда не бывало после ночей с ним. Эта пустота пугала больше красных следов.

– Нет, – ответила я. – Не злюсь.

– Я не хотел тебя сразу пугать своими… предпочтениями. Не сдержался. Прости.

– Я должна идти.

Он не удерживал меня, но старался продлить касание рук. Я с трудом застегнула платье, руки слушались очень плохо, и немного кружилась голова. Просто небольшой побочный эффект зелья. Мне бы в ванну, да немного поспать, но Кристалл наверняка попросит спуститься к завтраку. Впрочем, осунувшийся вид никого не удивит – с началом болезни отца в доме редко кто сиял благополучием.

– Ты придешь завтра? – настиг меня голос Герберта.

– Приду, – как послушная девочка ответила я.

И в этот миг сама себя таковой считала.

* * *

Дом спал. Кайла ушла последней, и были моменты, когда я думала, что сестра останется в гостиной до утра. Но все же дверь ее спальни закрылась, и я, выждав полчаса, вышла. Ноги утопали в ковре, и моих шагов не было слышно. Я держала дорожную сумку, как утопающий держит спасательный круг. По сути, она им и была. И сейчас я отчаянно пыталась выплыть.

Мне чудом удалось не смотреть в сторону мраморной спальни. А вот на часы я взглянула. Герберт ждет… еще минут десять он будет думать, что я опаздываю, а потом… решится ли он пойти меня искать? И если да, то догадается ли? Меня тошнило при мысли, что я не успею уехать из Хейзенвилля прочь.

Размышляя об этом, я не заметила, что дверь отца открыта. Совершенно неосознанно я повернула голову и вздрогнула, встретившись взглядом с папой. Сначала я подумала, что он мертв. Но потом его голос вернул меня к реальности.

– Кортни… подойди.

Он понял. Несомненно, он все понял, ведь болезнь уничтожала тело, но не разум.

– А ведь он тебя ждет, – к моему удивлению, произнес отец.

– Он ждет не меня, – с трудом я нашла в себе силы ответить. – Он ждет другого. Когда у него появится безграничная власть. Мне это не нужно.

Отец хрипло рассмеялся и закашлялся. Он уже не мог поднять руку, чтобы достать платок, а я помогать не стала.

– Никогда не думал, что ты на такое осмелишься.

– Ты многого обо мне не знал, – холодно ответила я.

– Похоже на то.

Мы замолчали. Я была готова – внутренне готова – просто уйти, оставив отца здесь, зная, что он просто не сможет меня догнать. Не сможет вернуть в дом, ударить, накричать. Ничего больше не сможет. И это ощущение мне так понравилось, что я просто наслаждалась им, стоя у постели.

– Ты моя дочь, Кортни. И я должен испытывать к тебе какую-то отцовскую любовь. Но я не чувствую ничего. Ты меня разочаровала. Вы оба меня предали.

Я наклонилась так, чтобы из коридора не было слышно моих слов. И на пару мгновений замерла, завороженная тем, как грудь отца тяжело вздымается.

– Мне плевать, – отчетливо и резко произнесла я.

С кончиков изящных пальцев сорвались красные огоньки. Они почти ласково коснулись груди отца, и у него вырвался прерывистый хриплый вздох.

Это было действительно его последнее слово.

* * *

Я хорошо знала, какие ступеньки скрипят. На ходу запахивая полы плаща, я быстро сбежала вниз, почти не издав ни звука. Уже у самой двери немного постояла. Запоминая звуки дома, бывшего родным столько лет. Запечатлевая в памяти запахи. Последний взгляд, брошенный почти против воли, на лестницу – и мне почудились мягкие шаги Герберта. Я тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения. Пальцы сомкнулись на дверной ручке.

И в следующий миг прохлада дождя ударила в лицо. Ночной Хейзенвилль сверкал множеством отражений луны в лужах и мокрых листьях деревьев. Я сделала несколько шагов, словно не веря, что это действительно происходит со мной.

Водяная стена отрезала меня от прошлого. В которое, как я надеялась, не вернусь никогда.

Герберт

Он уже знал, что она не придет. Но продолжал стоять у окна, как всегда делал во время их встреч.

Когда Кортни входила, в отражении в стекле было видно ее смутный силуэт. Герберту нравилось сначала рассматривать очертания Кортни, а потом, обернувшись, видеть ее саму. Нравился этот ее взгляд, настороженный. Вечера и ночи с ней были единственными реальными моментами. Все остальное слилось в какой-то серый клубок из рутины и банальностей.

И дождь она любила. В дождливые ночи Кортни была особенной. В дождливые ночи он мог просто часами лежать, обнимая спящую девушку. В дождливые ночи его страсть утихала, оставляя место чему-то новому. Совсем не граничащему с удовольствием на грани боли или слишком взрослыми играми. Герберт не понимал, что это такое, но всем существом к этому тянулся.

Осознание, что она больше не придет, ударило под дых. И, быть может, он бы и смирился. Если б не проклятый дождь, обещающий что-то очень теплое и новое.

Скрипнула дверь. Сердце зашлось в напрасной надежде.

– Никогда не думала, что ты вот так можешь часами стоять у окна и ждать, – произнесла Кристалл.

– Уже не жду, – пожал он плечами.

– Она ушла час назад. Не вернется.

– Я знаю.

– Оставишь ее?

– Да. Она заслужила свободу. И не заслужила, чтобы ее ломали. Может, когда-нибудь вернется.

– Карл умер.

– Я засвидетельствую. Дай мне двадцать минут, Кристалл. Оставь меня.

Он долго всматривался в темные деревья, туда, где виднелся конец дороги. Всматривался до тех пор, пока не появилось ощущение, будто в глаза насыпали песка. И на короткий миг мужчине даже почудился хрупкий девичий силуэт вдали.

Конечно, почудился.

Она вернется. Рано или поздно Кортни вернется в этот дом, и в этой комнате снова прозвучит ее голос.

А если не вернется… Герберт предпочитал об этом не думать.

Не думать было проще.