Глава 10

Утонуть. Сгореть. И снова возродиться.

Я вынырнула из ледяной родниковой воды посреди озера и тут же погрузилась обратно. Тело дрожало от холода, лёгкие сжимались до судороги, а сердце билось в рваном, безумном ритме. Я не давала себе отдышаться, вновь и вновь уходила под воду, пока всё внутри не начинало гореть от кислородного голода.

Пока не осталось ничего: ни мыслей, ни страха, ни меня. Только желание — смыть. Очиститься до основания. Стать снова пустой. Сосудом, в который можно было бы налить хоть что-то иное, кроме въевшейся под кожу Тьмы.

Со стороны это казалось похожим на истязание, но на деле я просто прощалась с ещё одним долгом. Я никогда не забывала о своих долгах перед кем-либо. И перед рекой, что когда-то приняла меня в ледяные объятия и вырвала из лап смерти, я тоже отчиталась как могла.

По пути сюда мы вытащили русалку из сетей рыбаков. Это было хрупкое, полупрозрачное существо, чей ворох волос был похож на щупальца медузы. Я почти обожглась, разрезая связывающие путы, когда она, освободившись, зашипела испуганно и быстро скрылась под толщей воды.

Позже я также убрала с русла поваленное дерево. Оно лежало, как сломанная кость в глотке, перегородив течение. Поток гудел, хрипел и злился, и я, не без помощи Данте, помогла ему освободиться.

Ну а теперь, после долгого, изнурительного дня пути, я просто плескалась в водах реки и просила меня простить. Я знала, что дальше наши пути разойдутся, и потому так долго пробыла в её бурных водах.

Вода умела быть благодарной, и оттого выходила я из реки продрогшая, но с совершенно кристальным разумом и чистым сердцем. Надолго ли ей удалось смыть с меня всю ту Тьму, что поселилась во мне после прошлой ночи? Я так не думала, но всё же рада была, хоть на короткий промежуток времени, выдохнуть.

Эта ночь была поразительно тихой. Лишь листва шептала сказки ветру, будто убаюкивала старые деревья. А на небе словно кто-то красиво рассыпал манку звёзд. Я же спешно переодевалась возле лошадей, с трудом протягивая ткань одежды по всё ещё влажной коже.

Однако аромат дыма и жареного мяса так и манил из глубины лагеря, заставляя поторопиться. Данте без спешки готовил ужин, будто не было ни побега, ни смертей, ни моего Становления, которое он помог пережить.

Я смотрела, как огонь красиво ложился на его лицо: тени, переливы и угольные блики. Но он даже не повернул головы, когда услышал мои шаги. Пусть я чувствовала его внимание, как чувствуют жар, стоя вблизи костра.

— Заболеешь ведь. И что мы с тобой в дороге делать будем, Эдель?

И не то чтобы упрёк звучал в его словах, скорее интерес: как теперь я буду отвечать на его вопросы?

До этого момента я молчала больше, чем говорила. Просто спала на его плече в дороге, закрыв глаза и упрямо делая вид, что всё нормально. Пока Ева и Данте болтали, смеялись и привыкали к походной жизни, я всё ещё не хотела признавать вслух, что у меня за спиной сгорела целая жизнь. Очередная.

— Будешь отпаивать своими зельями, что же ещё, — сказала я наконец, тихо и намеренно равнодушно. Так, чтобы разговор не смог вырасти во что-то большее.

Только так я и могла с ним говорить теперь. После той ночи, когда мои пальцы беспечно путались в ворохе сапфировых волос, а его губы так упоительно целовали, словно за этим стояло нечто большее, чем просто страсть.

Словно я действительно имела для него значение.

И эта нежность, чуждая, коварная, прорастала во мне, как полынь сквозь камень. И на вкус давала ту же горечь, ведь я не знала, была ли она настоящей или же навеяна дурманом опьянённого от сил разума.

Не важно было вовсе то, как от его голоса замирал пульс. Меня тянуло к нему. Очень тянуло. Но я была готова сжечь его в синем пламени, если он рискнул бы просто протянуть ко мне руку.

Меня трясло не от холода, а от самого осознания произошедшего. От воспоминаний, вспыхивавших в голове, как разряды молний, обнажавших всё до костей. От этих обжигающих воспоминаний, доказывавших, что всё это не сон.

Что мы действительно переспали.

Что я осмелилась раствориться в нём, позволив проникнуть в меня не только на физическом уровне, но и сплестись со мной магией, сердцем, самим дыханием.

И, что самое страшное, не из-за желания.

А потому что я не справлялась.

Потому что внутри бурлило моё Становление. Потому что сила, копившаяся во мне, была слишком велика и слишком опасна.

И он тот, кто почувствовал это первым, стал не моим любовником, а тем, кто удержал меня от самосожжения. Тем, кто не дал моей силе вспыхнуть раньше времени и сжечь дотла целую деревню.

К счастью, орки сделали это за меня.

К несчастью, я решила, что вправе покарать их за это.

Но какими бы благими ни были мои намерения, они привели меня туда, где мы были сейчас. И как бы благородно всё это ни звучало, по итогу мы оказались здесь: посреди глухой чащи, среди шорохов, в тишине. И в полном, обоюдном молчании о том, что произошло.

Просто Данте, точно видевший мою внутреннюю, неулёгшуюся бурю, продолжал молчать. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что понимал: мне нужно время.

На принятие. На то, чтобы рассортировать целую какофонию чувств, среди которых больно и неловко вылезала наружу истина: под всей этой силой, яростью, праведной манией справедливости скрывалась я — сломанная и сложная, слишком гордая, чтобы признаться в этом вслух.

Потому сейчас, усаживаясь ближе к тёплому огню, я предпочла соседство на пледе рядом с Евой. И подруга моментально оживилась, словно всё время это только и ждала сигнала, и её голос — звонкий, с лёгкой вибрацией радости — прорвал тянущееся напряжение между нами:

— Это какое-то сумасшествие, — прощебетала она, — но после этой ледяной воды ты, кажется, и правда выглядишь лучше. А я бы ни за что туда не полезла.

Ева смеялась так, будто весь наш путь был всего лишь странным приключением, а не выжженной солью тропой. Я чувствовала: у неё внутри царило вечное лето. И я даже завидовала этому чуть-чуть. Самую малость.

— Кстати, Данте, а почему ты коверкаешь имя Адель? — вдруг переключилась она и игриво прищурилась. — Ты тоже путаешься в произношении гласных общего и южного языка?

Данте было проще согласиться, чем объяснять подруге весь спектр сложностей, которые были между нами. А я же… я ничего не сказала. Мне больше хотелось слушать и молча наблюдать.

Всё же наша встреча, как и весь прошлый день, были наполнены странными, дикими моментами. И чувства, что бесновались в груди, было сложно облечь в слова. Куда проще с ним было общаться взглядами. В его чёрных, невероятно глубоких глазах я, кажется, слишком легко терялась, а оттого тушевалась и предпочитала пока лишь наблюдать за ним со стороны.

Так я узнала, что мой спутник, вообще-то, действительно заканчивал магическую Академию в местной столице. И даже уже возглавлял один из боевых отрядов армии короны, занимаясь самой грязной работой: зачисткой нежити на прилегающих к столице территориях.

Услышав эти новости, спасённая русалка, что до этого полдня следовала за нами след в след по реке, шустро скрылась под водой и больше не возвращалась. Я при этом лишь слегка усмехнулась и откинулась на локти после сытного ужина, чтобы с наслаждением взглянуть на россыпь звёзд, потрясающе безразличных к нашим судьбам.

— Значит, возле столицы тоже обитает нежить? — всё же спросила я, впервые за вечер позволив себе нарушить молчание, думая невольно о том, что где нежить, там Она. А где Она, там и те, кто посчитал бы за честь сдать меня ей в руки как дар.

И я могла не бояться этого в глухой деревне, где подавляла свою магию практически до мизерной искры. До Становления я была просто тенью, затерянной среди живых.

Но теперь… теперь во мне пульсировала моя собственная Тьма, размером с кратер. Она больше не пряталась в углу сознания, не шептала издалека и уже не вмещалась в ту клетку, куда я пыталась её загнать с детства. Именно поэтому я знала, что когда доберусь до столицы, мои риски быть обнаруженной возрастут в разы.

Ведь Тьма жила во многих.

В каждом из нас — тех, в ком жила хоть капля хаоса, — Она оставляла часть себя. Не метафорическую, а настоящую. Яд, что шептал на ухо, когда весь твой мир рушился. Импульс, что толкал к безумию, когда ты обязан был выстоять. Тьма дарила силу, но взамен забирала душу.

Но пугали меня не простые чёрные ведьмы, что шли за Тьмой покорно, как за божеством. Бояться следовало тех, кого Она называла «дочерьми».

Таких, как я.

И на сегодня, насколько мне было известно, у меня уже было одиннадцать сестёр, рождённых в разное время и в разных землях. Но в каждой зрела одна и та же сила, одна и та же кровь. Один и тот же приказ, выгравированный на костях со времён первого вдоха: служить Тьме.

Я же никогда даже имени ни одной из них не знала. Ведь Она держала нас порознь, в разных городах и сёлах, будто боялась, что её осколки вместе могли бы стать чем-то большим. Встречались же мы лишь в ритуальные ночи в её честь, там, где мрак и Тьма непрестанно скрывали лица присутствующих. И потому, даже стоя плечом к плечу, мы всё равно оставались одиночками в толпе.

Без имён, без права на близость.

Но всё же я знала: судьбы наши были похожи как одна. Каждая проживала один и тот же путь, только в разных телах, под разными небесами. Нас всех с самого начала, с первых осознанных шагов, подвергали проверке. Но не единоразово, а постоянно, будто само наше существование было серией бесконечных испытаний на прочность.

Словно мы рождались не для жизни, а для боли. Для Тьмы.

И если смотреть трезво, то после произошедших событий я начинала понимать: Она так сильно хотела заполучить меня не без причины. Я ведь действительно стала опасной. И Данте, судя по его задумчивому, цепкому взгляду, тоже это прекрасно понимал.

Мой вопрос, казавшийся сначала простым, уже почти утонул в водовороте тревожных мыслей. Но Данте этого не знал и потому спокойно мне ответил:

— Хуже. Нечисть живёт в самой столице. Суккубы, оборотни, нимфы — все они приспособились к жизни в городе. Те, кого люди привыкли звать монстрами, давно научились не выделяться среди обычных граждан.

Он сделал небольшую паузу, точно пытаясь подобрать слова помягче:

— Однако… иногда случаются неприятные инциденты. И тогда мы обязаны их нейтрализовать. И да, Эдель, ближайшие пограничные леса мы тоже зачищаем, — заплетал маг слова так умело, что они звучали почти нестрашно.

«Нейтрализовать», «зачистить» — это означало убить и уничтожить, но из его уст это казалось почти милосердием.

…Или же лицемерием.

И я смотрела ему в глаза, не зная, что скрывалось в глубине его личных мотивов, спрятанных за этой красивой маской. Мне хотелось придвинуться к нему ближе, чтобы он выложил все карты на стол. Чтобы не увиливал, а договаривал то, о чём думал на самом деле, когда наши глаза так надолго пересекались меж огненных всполохов костра.

И, возможно, злилась я вовсе не на него, а на то, что не могла его прочитать. Не могла расщепить его защиту, не могла разложить по полочкам. Всё, что оставалось, — гадать, искать смысл между паузами, снова и снова спрашивать себя: «Почему меня до сих пор к нему так тянет?»

Я больше не могла свалить всё на магию Становления, которая помутила мой разум там, под ивой. Эта отговорка сгорела вместе с той ночью.

Потому и отвела я взгляд первой, но всё же продолжила разговор, уводя в другое русло. В тот миг просто не было ни сил, ни желания разбираться в этой трясине. А то, что я ввязалась в него, как в болото, было для меня кристально ясно.

Вот только всё, что мне оставалось в тот вечер, сидя перед костром, чьи языки пламени так отчаянно стремились ближе к небу, — это забыться и позволить себе хотя бы на короткий промежуток времени расслабиться.

Завтра. Я разберусь во всём завтра.

Слишком уставшей я была после длительной гонки. Потому и ушла спать раньше всех, пристроившись возле одного из деревьев в пыльном, старом спальнике, который откопал для нас в своих завалах Геральд. Он не грел как надо, но всё равно ощущался как щит, хоть и формальный.

Мой взгляд при этом сонно скользнул по изломанным ветвям кустарников, чьи очертания в темноте напоминали её острые когти. Я знала, что там, за плотной стеной листвы, кто-то был. Наблюдал за мной алыми, вечно голодными глазами. Я чувствовала это кожей, но не боялась.

Потому что знала: лучше любых охранных заклятий Данте меня сейчас оберегал сам лес. Я отдала ему приказ на рассвете, чтобы он держал от нас всю гниль подальше, и лес покорно подчинился.

Но единственным, от чего он не мог защитить, была я сама. И потому я лишь сильнее куталась в выцветшее, пыльное полотно спальника, медленно закрывала глаза и проваливалась в тишину с единственной, бессловесной молитвой: «Пожалуйста, только без кошмаров».

И, кажется, кто-то меня услышал. То ли богиня, в которую я не верила, то ли сама Тьма, сжалившаяся надо мной на мгновение.

Вот только во сне меня всё равно кое-кто поджидал.

В пространстве, столь противоположном моим привычным кошмарам, что само его существование казалось насмешкой. Потому я с таким недоумением и осматривала те придуманные облака, что мягкими, невесомыми перинами проплывали мимо моего носа. А я лежала на одном из этих плодов фантазии, буквально паря в лазурных небесах.

А рядом — он.

Маг, которому, как мне казалось, куда больше подошла бы звёздная ночь и вьюжный ветер, нежели это нелепо-сказочное полотно. Его фигура нарушала стройность сна, как капля чернил в молоке.

Но о вкусах не спорят.

И потому я, сдерживая усмешку, лишь спросила:

— Ну и как тебе удалось сломать магический заслон?

— С трудом. Хитроумное плетение, ничего не скажешь, но… я люблю сложные загадки, знаешь ли.

Данте не смотрел на меня. Его взгляд — отрешённый и спокойный — скользил по облакам, будто пытался найти в причудливых очертаниях нечто большее, чем просто вымышленный пейзаж.

Его волосы — тёмно-синие пряди, обычно аккуратно зачёсанные назад, — теперь лежали мягкими, беспорядочными волнами. Даже одежда была не та, что я привыкла видеть днём: мягкая, лишённая чёткости, будто срисована по памяти, а не с реальности. Всё это заставляло меня всматриваться в него, как в полотно неизвестного художника.

Потому протянутая к нему рука была просто поводом лишний раз убедиться в том, что это точно он. Что это не новая форма иллюзии, не ухищрение Тьмы, решившей сыграть на моей новой слабости.

Но щека под пальцами даже во сне оказалась тёплой. А ещё… забавно, но, кажется, маг едва заметно смутился от моего жеста. И это, как ни странно, подтверждало для меня подлинность происходящего куда лучше любых слов. Я ухмыльнулась, радуясь столь малому.

— Я скучала по нашим вылазкам в Тонкие миры, Данте, — произнесла я, садясь рядом. — Однако сейчас мне уже не семь. И облака в небесах я с удовольствием променяла бы на что-то более… приземлённое. Например, на нормальный человеческий сон. Нам ведь ещё целый день завтра предстоит трястись в седле…

Глаза цвета беззвёздной ночи задумчиво осматривали придуманные облака, в которых нам уже не было места, и… Данте сменил антураж сцены без предупреждений, незаметно перетекая из одного места в иное, как часто и бывает во снах.

Теперь мы сидели с магом на диване в весьма уютном кабинете. Деревянные стены, старинные книги, красное дерево в интерьере и массивная дверь, за которой, казалось, начинался другой сон.

Декорации сменились, но напряжение осталось прежним.

— Выспишься в дороге, Эдель. Думаю, нам стоит многое обсудить. Не находишь?

Вопрос, повисший в воздухе, я игнорировала, рассматривая высокие стеллажи с книгами и камин невероятных размеров перед нами, дарящий фантомное тепло.

— А здесь всё пропитано роскошью. Не кажется, что это тоже перебор? — я продолжала язвить из врождённой вредности, совсем не желая говорить на важные темы.

Он, конечно, не вёлся. Только закачал головой и произнёс безапелляционно серьёзным тоном:

— Я знаю, что встретил во время твоего Становления. Не расскажешь, каким образом ты была связана с тем существом, что пришло за тобой?

И вопрос, заданный прямо в лоб, без игр и фальши, как выложенный на стол блек-джек. Данте думал, что, не мухлюя и ведя честную игру, он обязательно выиграет. Но против того, кто был готов в любой момент поджечь все карты, выиграть было невозможно.

Потому я замолчала вмиг, сведя на нет фарс и смех, но вглядывалась в бездну напротив дольше, чем мне бы того хотелось. Я предпочла сжульничать, ответив на вопрос ещё одним вопросом:

— А что это, по-твоему, было за существо, Данте? — спросила я и, сжимая пальцы на подлокотнике, подалась чуть ближе. Достаточно, чтобы заметить, как в глубине его глаз что-то зашевелилось.

Глубоководные твари, чёрные, как сама Тьма, медленно всплывали на поверхность. Они не бросались на меня. Ещё нет. Но уже злились, щерили клыки. Их рычание, глухое, вибрирующее, не нападение, а предупреждение. Мол, ты выбрала не того, с кем можно так юлить. Не тот соперник, в чью бездну можно так долго смотреть и не быть затянутой внутрь.

Мои губы растянулись в усмешке, почти провокационно дразня его. Я не признавалась даже самой себе, насколько сильно эта бездна влекла меня, манила глубинами, но при этом, казалось, сама не хотела тонуть во мне. Хотя мои берега были, по моему мнению, куда мельче.

— Нечто, уже давно утратившее человечность. Оболочка, разъеденная силой, которая была ей не по зубам. И…

— … И?

Я продолжала это нападение, сокращая между нашими лицами дистанцию так нагло, как вряд ли бы осмелилась сделать в реальном мире. Ведь здесь всё было столь эфемерным, что последующие его слова практически не причинили мне боли.

Практически.

— Я видел в тебе отпечаток её силы. Слишком отчётливо, чтобы я мог это игнорировать, Эдель.

То, как я замерла, глядя ему в глаза, было практически приговором. Потому что я не могла противостоять ему. Не могла так просто соврать и сказать: «Тебе показалось».

Потому что я была дочерью Тьмы. И намешано во мне было слишком много гремучей смеси, чтобы надеяться, что этот яд не просочится наружу. Оттого я и отстранилась от него так резко, нехотя признавая поражение в игре, в которой не собиралась участвовать.

— Это была моя мать, — рублено и кратко созналась я. — Точнее… то, что от неё осталось за века поклонения Тьме.

И в ответ на свои слова я согласна была на самый беснующийся пожар, но только не на эту жалость, что сквозила сквозь его полуопущенные ресницы.

— Значит, тот синий огонь был вовсе не побочным эффектом от сорванного Становления. Это твоя врождённая сила…

Данте сделал тяжёлую паузу, пока пытался осознать этот факт. Я же при этом вновь невольно засматривалась на его губы — те самые, что вчера вечером ввели меня в странное подобие транса, где я не понимала ни где я, ни кто я. А теперь, казалось, это были губы палача, который решал: снести мне голову или нет. И я ведь не сомневалась, что он мог.

— Я не выбирала, кем рождаться, — произнесла я тихо, с едва заметной горечью в тоне, и опустила ресницы вниз, избегая его взгляда. Ведь чернота его глаз пугала меня так же безумно и неотвратимо, как его пугало осознание того, с кем он связался.

— Конечно же, нет, — голос его мгновенно стал мягче, словно он осознал, что задел слишком глубокую рану. — Однако твоя сила… Эдель, ты должна уметь её контролировать. Вчера вечером, после того как ты расправилась с последними орками, за неимением других жертв ты едва не переключилась на жителей деревни.

Меня невольно передёрнуло от ужаса, что стальной иглой впился в позвоночник. От того, как легко он в этом признался. И ещё сильнее оттого, что он так и не сказал, удалось ли мне убить кого-то из людей или нет.

Поэтому я уже не просила, а требовала ответа:

— Но ты ведь успел меня остановить? Скажи, что никто не пострадал! — мой голос дрожал, на мгновение выдавая скрываемый под маской равнодушия страх.

Мне не была безразлична судьба тех людей. Иначе я бы вчера и не ринулась в эту бойню. Однако время, проведённое с ними бок о бок, тот факт, что не все из них были плохими людьми, убивали меня при мысли, чем я могла отплатить за их доброту.

И молчание между нами было невыносимо долгим. Данте, внимательно изучая моё лицо, чуть сбавил обороты, голос стал тише, осторожнее, будто он боялся причинить ещё больше боли, которой я, впрочем, заслуживала сполна.

— Успел. В этот раз, — произнёс он на выдохе так, что эти слова принесли не облегчение, а лишь ещё большую тревогу. — Но в следующий меня может и не оказаться рядом. И что тогда? В городе Грёз, Эдель, не потерпят подобных промахов. Стоит один раз пересечь черту дозволенности — и на тебя объявят охоту, где вряд ли я смогу тебе помочь.

Моя бровь при этом медленно, вопрошающе приподнялась вверх. Я не понимала в тот момент, к чему он вёл, но уже догадывалась: его предложение мне не понравится. Вероятно, почувствовав это, я встала, коротко качнула головой и нетерпеливо фыркнула, легко бросаясь словами:

— Я полгода жила без магии, Данте. Полгода! — Каждое моё слово было как клинок, обточенный горечью. — Ни один человек до вчерашнего дня не догадывался, что я не просто несчастная «утопленница», спасённая по счастливой случайности. Я знаю, как скрывать свои силы!

И, вероятно, чтобы хоть как-то занять руки, я схватила кочергу и начала ворошить догорающие поленья в камине так же легко, как и Данте ворошил страхи в моей душе.

— Это было до Становления, Эдель. Теперь всё иначе. И магов в городе, легко читающих ауру, будет предостаточно. Особенно если учесть то, что ты светишься, как маяк, время твоего обнаружения будет до смешного коротким. Так что ты не можешь быть уверена в том, что говоришь.

Он сделал шаг за мной — и этого было достаточно, чтобы по позвоночнику прошёл холодок. Раньше его присутствие казалось щитом. Теперь — угрозой. Потому кочерга, раскалённая добела, взлетела между нами, подсвечивая мои личные границы.

— Я ни в чём уже не уверена, знаешь ли! — сорвалась я. — Может, ты прав, и мне просто не стоит идти с тобой? Я — это концентрация всего того, с чем ты привык бороться, Данте. Ну так, может, просто разойдёмся поутру и забудем всё произошедшее, как страшный сон? Могу это устроить!

И хоть говорила я всерьёз, но почему-то от этих слов у Данте на губах появилась странная, до жути мрачная ухмылка, причину которой я так и не смогла понять. Просто, глядя на эту злосчастную кочергу между нами, он медленно, всего одним пальцем, спокойно отвёл её в сторону, не боясь, что его обожжёт раскалённый металл.

Данте не боялся ожога. Он знал: это был его сон, его правила.

И как я могла это забыть?..

От обиды я невольно закусила губу. И хотела бы я сказать ещё что-нибудь едкое и хлёсткое, но не успела. Данте, миновав преграду, как ни в чём не бывало подошёл и осторожно взял моё лицо в ладони, а после зачем-то так отравляюще мягко провёл большим пальцем по щеке.

И сердце в груди совершило кульбит, заставляя хотя бы на миг взять и прислушаться к нему:

— Я не хотел тебя оттолкнуть. Я хотел предупредить. И… предложить выход, — таким бархатным, но слегка царапающим тоном произнёс Данте, пользуясь моей секундной растерянностью и явно наслаждаясь этим.

Потому что одно дело было, когда я играла с ним подобным образом, и совсем иное, когда эти игры в холодно-горячо начинал сам маг.

— Лучший способ защитить тебя — это афишировать твои способности. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Академию, Эдель. Только там я смогу…

— Нет, — перебила я резко, моментально всаживая нож в стол переговоров. Мой шаг назад — вынужденная мера, чтобы вновь суметь ровно вздохнуть и добавить: — Если твоя «защита» означает продать меня, как диковинку под увеличительное стекло твоих профессоров, я отказываюсь. Не нужна мне такая опека. Справлюсь сама.

И мои слова его не то чтобы ударили наотмашь, но всё же ощутимо врезали под дых. Он втянул воздух так резко, будто пытался вдохнуть всю сдержанную ярость обратно, чтобы не испортить всё окончательно. В глубине глаз вспыхнули молнии, готовые обрушиться на меня, но я не дала ему возможности даже слова сказать.

— Это всё, что ты хотел? — безапелляционным тоном спросила я.

Данте молчал и больше не пытался меня остановить.

— Славно. Тогда, пожалуй, я пойду посплю. Путь нам предстоит неблизкий.

И нелёгкий тоже. Я знала это наверняка.

Потому что ускользнула от Данте я так же легко, как ускользал сон на рассвете — бесшумно и стремительно. Оставляя за собой лишь холодный воздух, смятую ткань… и пустоту.

Я же уходила с отчётливым, как выжженным на кости, знанием: отныне я буду делать только то, что сама посчитаю нужным.

В моём маршруте, быть может, не было даже финальной точки. Была только дорога: крутая, непредсказуемая, с поворотами и подъёмами, от которых замирало сердце.

И я была готова пройти её. Лишь бы в этой отчаянной гонке за фантомным, едва осязаемым счастьем меня вновь не настигла Она. Та, чьи когти уже однажды впились в моё горло. Та, что оставила рубец — не на теле, в душе.

Глубокий. Стылый. Вечный.

Мой старый шрам, что горел напоминанием: стоит лишь оступиться — и ты уже не человек. Игрушка, которую не жалко сломать.

И это был мой единственный и главный кошмар, которого я на самом деле боялась: стать жертвой на алтаре чужих, холодных амбиций. И, засыпая под утро, я клялась себе, что скорее сгорю дотла, но не позволю себя вновь поймать.

Ни Тьме, ни кому бы то ни было ещё.