Глава 11

В небесах разнежился персик — солнце. Его тепло сочилось сквозь тонкую вату облаков и касалось моих щёк с деликатной нежностью поцелуя. А ветер, упрямый и ревнивый, рвал волосы и спутывал их так яростно, словно самый ретивый любовник.

Я упивалась этим чувством свободы, окрыляющим без всяких чудес, и мчалась с лошадью дальше, легко пересекая открытую поляну. Моё дыхание было бурным, неровным, пьяным от вседозволенности и простора.

Только голос позади всё упрямо пытался умерить мой пыл:

— Эдель, ты лошадь так загонишь к обеду!

Этот вьюжный голос никак не вязался с жарким, летним днём. И я лишь фыркнула, не желая подчиняться, но, сделав круг по полю, развернула лошадь, давая ребятам шанс меня настичь. И волком смотрела на то, как Данте с Евой догоняли меня.

Этим утром я настояла на том, чтобы мы поменялись местами, и обрекла тем самым свою подругу на общество мага.

Сначала она испугалась до дрожи, назвала это ужасной идеей, но я лишь отмахнулась, сделав вид, что не слышала. Сухо отрезала, что так будет честнее, и первой взобралась на лошадь, не оставив Еве иного выбора, кроме как общаться с магом вместо меня.

На самом же деле мне просто нужно было пространство. Воздух. Дистанция.

От него. От полуночного взгляда, прожигающего меня насквозь. От рук, чьё касание всё ещё жгло кожу фантомной болью той ночи. От голоса, где каждое «я хочу тебя защитить» звучало как «я хочу тебя контролировать».

Поначалу эта сцена — Ева с Данте — казалась до смешного нелепой.

Подруга боялась его, как и любой здравомыслящий человек, обладающий хотя бы зачатком инстинкта самосохранения.

Данте же не знал, с какой стороны лучше было подойти к ней, чтобы не испугать ещё больше. Потому и ехали они медленнее, осторожнее, чем мы вчера.

Тем не менее к обеду им, судя по всему, удалось найти какое-то комфортное положение, после чего они легко стали перебрасываться фразами друг с другом. И смех Евы звучал как перезвон колокольчиков на ветру, сливаясь с пением птиц, вплетаясь гармонично в мелодию леса.

Девушка вся была соткана из тепла, света и пряного запаха заморских специй. Тёмная кожа сияла на солнце, как растаявший шоколад, а кудри, распущенные и непокорные, спадали на плечи густой волной. Настоящая экзотическая красавица.

Вот только для Данте её внешность казалась привычной, а разговор на южном языке не вызывал ни малейшего затруднения. Его фразы звучали с тем же изяществом, с каким он вёл любой бой. И маг точно знал, когда нужно человека поддержать, а когда просто улыбнуться в ответ.

И он улыбался ей. Ей.

А я стояла на той поляне с застрявшим камнем под рёбрами, который становился тяжелее с каждым их шагом в мою сторону. И вдруг отчётливо поняла: меня раздражала его рука на её талии.

Я, равнодушная раньше к её флирту с Кайлом, с принятием относящаяся к лёгкой влюбчивости подруги, сейчас едва сдерживалась, чтобы не вонзить ногти в ладони. Для злости — тихой, иррациональной, туго скрученной внутри — не было никаких оснований, но тем не менее она не отпускала.

От этих чувств в груди с глухим гулом медленно поднималась лавина магии, грозя снести всё на своём пути. Самообладание в том числе. После Становления она больше не подчинялась мне так, как прежде.

Тьма текла по венам тяжело, точно смола, и отравляла мою суть. Она жаждала вновь вырваться наружу, а я порой даже не замечала, как пальцы начинали слабо светиться, а воздух вокруг них начинал дрожать и плавиться, становясь зыбким, точно от дыхания пламени.

И мне оставалось лишь сжать челюсть до хруста, прогоняя мысли, которые вспыхивали в голове одна за другой. Я заставляла себя дышать глубже, будто могла выдохом вытолкнуть из себя всё: силу, обиду, Тьму.

Ведь у меня не было ни малейших прав, чтобы ревновать его.

Он был свободен. И у него не было причин не смеяться в ответ на шутки Евы так, словно между нами и не было той ночи. Тех слов, сказанных шёпотом в темноте. Тех касаний, что жгли сильнее любого заклинания. Словно всё это просто было выдумкой.

Теперь мы с Данте предпочитали общаться не словами, а взглядами: короткими, будто случайными, которые то и дело пересекались в тишине леса, но никогда не задерживались надолго. Так мы и существовали в этом тяжёлом, натянутом до предела молчании, которое, вопреки всему, устраивало нас обоих.

Пока что.

Жаль только, что вечно держать дистанцию я не могла.

Тёплые просторы — с ветром, солнцем и иллюзией личного пространства — сменились плотным лесом, где лиственные своды переплетались над головой, отсекая небо. Где тени клубились гуще, превращаясь в живые щупальца Тьмы по углам. Где мне пришлось всё же сбавить темп.

Густые ветки на давно забытой тропе так и норовили ударить по рукам, по лицу, по моему самолюбию. Каждый удар был мелкой, но ощутимой пощёчиной за беспомощность, за раздражение, за то, что Данте — невозмутимый, как всегда, — ехал впереди и легко парировал удары зелёного безумия тонким, гибким щитом.

Я даже невольно залюбовалась им. Вновь.

Его плетение сил казалось действительно идеальным. Заклинание было сложным, трёхступенчатым, но он соткал его так быстро, что я даже невольно прикусила язык, оценивая и подсчитывая, сколько бы мне потребовалось времени, чтобы повторить такое на ходу.

Вывод, увы, меня не утешил. Хоть моя магия, рычащая внутри диким зверем, была со мной категорически не согласна.

Вот только я знала: скорее всего, я бы даже и не подумала решать такую мелкую, незначительную проблему магией. Я упрямо продолжала бы отбиваться от веток руками. И от веток, и от мыслей: о нём, о себе, о нас.

Так Данте опять оказался на шаг впереди меня. Даже в таком пустяке. Даже в этом.

Глухое раздражение зазвучало во мне с утробным рычанием Тьмы. Пальцы на мгновение мрачно засветились, и мне снова пришлось усилием воли тушить синее пламя, которое поселилось во мне после той ночи.

— Вау… — Ева тоже засмотрелась на игру света в полупрозрачном куполе. — Ты так легко удерживаешь заклинание. Кажется, ты действительно силён. Не зря нашу Академию считают лучшей на всём континенте.

От её слов меня передёрнуло. Под вуалью любопытства подруги сквозило очарование. А я же буравила спину мага с раздражением, потому что понимала: рассказал. Он точно рассказал о нашей ночной ссоре, пока я вновь пыталась убежать от внутренней Тьмы.

— Я была в Академии однажды, — мечтательно продолжала Ева, не замечая, как я вся напряглась. — До сих пор помню, какой она была. Словно каждый возведённый кирпич был сделан не из холодного камня, а из чего-то эфемерного и тёплого.

Говорила она тихо, с трепетом, будто это место было её детской мечтой. А я ехала позади и молча вдыхала аромат хвои, терпких лесных трав, летнего ветра и всё больше прислушивалась к чужому разговору.

Данте всё так же размеренно вёл лошадь вперёд, а его голос в этой утренней тишине звучал почти интимно — ровный, глубокий, по-мужски спокойный:

— Это из-за магии, вплетённой в сам камень. Она непрерывно работает в качестве самого сильного из существующих магических защитных барьеров. Потому-то он и светится изнутри.

Он замолк на мгновение, а потом, будто между делом, спросил:

— А ты что делала в Академии, Ева? Насколько я знаю, простым горожанам туда вход заказан.

И лицо подруги потеплело, словно воспоминание всё ещё грело её изнутри. Она с радостью рассказала нам о том, как у младшего брата нашли магические способности. Как пировала семья, надеясь, что в будущем он станет для них опорой.

А ещё, что немаловажно, с ним пришёл их шанс на безбедную жизнь. Ведь когда детей забирали в Академию, семьям обычно хорошо приплачивали, чтобы им было легче расставаться. Поэтому последний раз подруга видела брата как раз на прощальном пиру, который ежегодно устраивали для родных поступивших. Это был единственный раз, когда Ева видела замок изнутри.

— На следующий день, — продолжала она после паузы, — когда мы вернулись домой с деньгами, нас уже ждали разбойники. Кто-то пронюхал и сдал нас. Они забрали всё, но главное — жизни моих родных. И мою.

Она запиналась, голос глох, терял окраску. Радость мгновенно вытеснялась тяжестью. Но несмотря на это, Ева закончила быстро и честно: три года рабства и случай в горах, который свёл её судьбу со мной.

А когда она начала рассказывать, какая я замечательная и как самоотверженно спасала её, пока другие отворачивались, я невольно морщилась. Просто не желала видеть всё в подобном свете.

— Большинство из тех разбойников уже мертвы, Ева. А ты теперь свободна, — не могла не сказать я то, что было на самом деле важно. — А когда мы приедем в город, то начнём всё сначала, и брата твоего обязательно найдём.

И почему-то в моём задумчивом голосе не было и намёка на сомнение. Ева же, казалось, состояла из них.

— Если бы всё было так просто, Адель. Правила не разрешают видеть родственников до конца обучения. Так что, если повезёт, увижу его года через три. — Она тяжело вздохнула, произнося уже не столь радужным тоном: — Как раз будет время начать всё заново. Не находишь?

Я лишь хмыкнула. Листва мелькала сбоку, как водоворот мыслей, которые я старательно гнала прочь. И всё равно взгляд тоже непрошено возвращался к синей макушке, похожей на ночное небо в шторм. Тьма его побери.

— Бред, — выдохнула я. — Любые правила можно обойти. Пусть тебе об этом расскажет тот, кто каким-то образом смог навестить отца, хотя сам ещё учится.

Ева от этой мысли заметно подпрыгнула в седле. Потому и покосилась на мага с затаённой надеждой:

— Действительно. А как тебе удалось договориться о посещении отца, Данте?

Маг не сразу ответил. Его молчание скрывало не неловкость, а сдержанность. Точно он решал, сколько правды мог позволить себе выдать на этот раз.

— Можно сказать, я исключение из правил. Хотя того и не хотел. Так что, прости, со встречей я вряд ли смогу помочь, Ева. Мне действительно жаль.

Казалось, сказано это было искренне. Но мне всё же хотелось увидеть не его ровную спину, а выражение лица. Потому что я знала: именно там было сказано больше, чем он осмеливался озвучить вслух.

Но добродушная Ева лишь махнула рукой, будто ей и вправду всё равно, и без стеснения произносила:

— Ну, раз уж ты исключение, расскажи, как ты им стал. Мне тоже ведь интересна твоя история.

В её голосе не было ни капли стеснения, одна только искренняя любознательность. Мне же вряд ли бы хватило смелости задать такой вопрос. Не потому, что не хотела знать, наоборот. Просто между мной и Данте всегда был этот невидимый барьер, черту которого я боялась переступить.

А Ева — простая, светлая, бесхитростная — просто выложила свою историю на ладони и теперь ждала ответной искренности.

Ну а Данте и не думал ей отказывать. Потому так легко и начал собственную историю с того, что его путь мало чем отличался от истории её брата. Кроме того, что нашли его не благодаря проведённым тестам специалистов, а из-за дурной славы, что расползлась по соседним сёлам о мальчишке, который не умел контролировать силу.

— Значит, не с пустого места всё же началась нелюбовь к тебе деревенских, — не удержавшись, прокомментировала Ева, усаживаясь в седле поудобнее.

— Конечно же, нет. Ребёнком у меня часто случались неконтролируемые вспышки магии. И пусть Геральд всё равно не хотел отдавать меня в Академию, но его заставили. А я не сразу понял, что это к лучшему.

Данте продолжал рассказ тихим голосом о том, как было нелегко поначалу бороться с самим собой и как многое ему удалось пройти. Его история разворачивалась передо мной не хуже театральной постановки: Академия, первые провалы, гордыня, страх.

Потому что любая сила, врожденная или приобретенная — не благословение, а ответственность.

Но я не могла понять главного: ради чего всё это? Ради того, чтобы стать очередной гончей системы? Одним из тех псов, что служил не короне, но их архимагу, стоящему подле короля? Пусть Данте этого и не говорил, но я тонко чувствовала в его истории недомолвки.

Почему он выбрал специалитетом именно борьбу с нечистью? Когда наверняка мог бы служить при дворе, стать любимцем короны и восседать в мраморных залах с теми, кто правил судьбами людей не хуже самой Тьмы.

У него было всё: ум, сила, дар, обаяние. Даже раздражающе несгибаемая осанка, словно выточенная для того, чтобы отвешивать элегантные поклоны дамам на пышных приёмах.

Но нет. Данте выбрал гниль и плесень улиц. Предпочёл бороться не с политическими интригами, а с тем, что выползало из щелей по ночам и питалось страхом. И я никак не могла понять этот выбор.

— Всё-таки ты не сказал, почему именно стал исключением, — жёстко подметила я, когда он поставил точку в рассказе, выстроив его идеально, будто по лекалам. Только вот в этом безукоризненном тексте зияла дыра — та самая, в которую он намеренно не заглядывал. И мне пришлось ткнуть его в этот пробел.

И маг в этот момент даже обернулся наполовину, дав мне увидеть свой точёный профиль, точно как на монете. Только ухмылка на губах была уж слишком хитрой.

— Всё просто, Эдель. Любые правила можно обойти. И я умею это делать, — возвратил маг мою же фразу с такой неприкрытой иронией, что на мгновение у меня возникло острое желание придушить его одной тихой ночью.

Данте читал все мои нескромные желания по глазам, и его улыбка становилась шире и наглее, заставляя меня красноречиво возвести глаза к небу, а после отвернуться.

И лишь тогда я осознала то, насколько лес вокруг нас заметно поредел. Даже сумерки между стволами становились светлее, а воздух наполнялся запахом близкого дыма печной трубы.

— Здесь деревня рядом! — воскликнула Ева, мгновенно выпрямившись в седле и ожив. Маг нехотя отвернулся, опустил щит и повёл лошадь в знакомом направлении.

— Решил сегодня не рисковать и остановиться в трактире, — негромко бросил он, поправляя поводья. — Жена хозяина в прошлый раз угостила меня вкусной похлёбкой. Может, и на этот раз повезёт.

Я была не так в этом уверена, как он, когда мы въезжали в деревню. Что-то внутри сжалось: то ли предчувствие, то ли врождённая ведьминская чуткость.

Место и правда было крупнее той деревеньки, где я провела последние месяцы: каменные дома, аккуратные улицы, просторная площадь с колодцем в центре — всё выглядело вполне привлекательно.

А таверна, к которой мы направились, не имела ни вывески, ни названия, лишь обшарпанное крыльцо, покосившаяся лавка и несколько мужиков, растёкшихся в тени вечера, точно смола. И смотрели они на нас с Евой, как крысы на свежеотравленный сыр.

Хуже них была только хозяйка заведения, что всматривалась в нас узкими глазками сквозь паутину морщин. Она первая ринулась нас встречать. На меня даже не взглянула, сразу бросилась к Еве, заливая её щебетанием на южном наречии и одновременно мягко подталкивая в сторону дома.

Когда Данте спешился, я с удивлением заметила: он пошёл ко мне, чтобы помочь. Это было… необязательно. Особенно с учётом того, что за весь день мы вряд ли обменялись хоть парой-тройкой фраз. Но я всё равно ему позволила. Или, может быть, просто не успела отказаться: нога застряла в стремени, и я едва не грохнулась вниз, как мешок с картошкой.

— Держу, — тут же подхватил меня маг. Я сделала резкое, брыкающее движение, пытаясь вырвать ногу из стремени, но он удержал меня без особого усилия, как будто это ничего ему и не стоило — сносить мою злость, мою неловкость и гамму сложностей между нами.

Я фыркнула, пытаясь оправиться от столь позорного спуска. И не знаю, зачем, но всё же не могла не подметить то, как близко я вновь стояла к парню.

Данте ведь всё ещё удерживал руки на моей талии, пока я пыталась найти потерянное равновесие. С этими его близкими глазами, цветом походившими на спелую смородину, я явно теряла последние шансы остаться равнодушной.

Ведь он был раздражающе жарок, глумлив, несносен. И я терялась от незнакомых чувств, пока моё сердце срывалось вниз, падая в глубокий колодец его глаз.

И эту магию легко, будто по щелчку пальцев, разрушил крик Евы нам вдогонку:

— Ребята, идёмте! Я узнала у хозяйки, что на сегодня есть пара свободных комнат.

Этот голос, как ведро ледяной воды в лицо, почти отрезвил нас обоих. Почти.

И нам следовало пойти в трактир вслед за Евой, но я сама, не зная зачем, задержала Данте, коснувшись его плеча. Предлог — пылинка на плаще, вымышленная, как и спокойствие в моей душе. Я наклонилась чуть ближе и шепнула ему почти на ухо:

— Будь осторожнее. Не нравится мне то, как хозяйка вцепилась в Еву.

— Не волнуйся. Мы переночуем, а на рассвете двинемся дальше… И завтра ты будешь вновь ехать со мной.

Он сделал акцент на последних словах почти мимолётно, вскользь, но я всё равно его уловила. А после филигранно притворилась, что не заметила.

Просто сил дерзить не осталось — не при такой удушающей близости. Поэтому я взяла паузу, прошла мимо мужчин на веранде и нарочно провела по ним подчёркнуто равнодушным взглядом.

Фермеры. Бояться их было нечего. Как и рослых сыновей трактирщика, которых мы встретили внутри, пока те втроём криво приколачивали к стене кабанью голову.

— Вот те на, ты только глянь, Эд, — тихо присвистнул один, заметив нас на пороге. Парень с молотком не отвлекался, только хмуро забивал гвозди и брюзжал:

— Заткнись и держи крепче.

Однако взгляд он всё же бросил из-за плеча. Встретившись со мной глазами, тот неопределённо приподнял брови, но тут же перевёл взгляд на Данте, расплачивавшегося у стойки за ночлег.

Я прошла мимо, будто они мебель. Усаживалась на скамью рядом с Евой, вытянула ноги и попыталась согнать с плеч остатки нервного напряжения. Спина ныла от долгой дороги, а седло оставило на теле столько отметин, точно я дралась с ним.

— Что они говорят там, Адель? — тихо спросила меня Ева, всё ещё не понимая до конца общего языка, но чувствующая себя под этими взглядами так же некомфортно, как и я.

— Удивляются тому, что в этот раз маг «привёз добычу поинтереснее», нежели в прошлый раз, — бесстрастно перевела я подруге последнюю услышанную фразу.

— Ох, так вы тоже южанка, мисс? — хозяйка вынырнула из-за угла, словно коршун. Её голос — мёд, но улыбка была натянутой, как старый корсет. — У вас чудесные белые волосы! Точно луна одарила вас своим светом.

Я смогла наконец-то рассмотреть женщину повнимательнее: пожилая, но ещё не старая, со следами былой красоты на лице, которую она так старалась подчеркнуть. Казалось, она изо всех сил пыталась понравиться нам и, выставляя на стол закуски, чуть тише добавила, глядя прямо в глаза:

— И простите великодушно моих сыновей. Они не знают, что такое хорошие манеры. К нам редко заезжают гости издалека. Ах, а я так скучаю по столице… Вы ведь туда направляетесь, верно?

— Верно, — в разговор вмешался Данте. — Поэтому нам нужен ужин и баня. Желательно без задержек.

Одного его вида хватило, чтобы хозяйка опустила голову и залебезила на каком-то новом уровне.

Я с подозрением косилась ей вслед, но сказать больше ничего не решилась. Слишком уставшей я была после поездки. Всё же мне было привычнее проводить весь день, бегая по лесу, нежели подолгу трястись в седле.

Но стоило услышать слова «ужин» и «баня», как мой мозг благополучно забыл об осторожности. Особенно когда рядом уселся до безобразия красивый маг в этом своём странном амплуа недогероя, рвущегося всех спасать.

Хотя… может, и не всех.

— Эдель, ешь давай. Вряд ли в ближайшие два дня нам удастся поесть нормальной еды, — предупредило меня стихийное бедствие, заботясь почему-то о том, чтобы я наполнила желудок как следует.

Забавный. Однако хотя бы здесь я не собиралась спорить. Я нехотя наклонилась к тарелке, однако еда показалась безвкусной даже на вид. А вот чужие взгляды, пронзающие спину, были куда ощутимее и горячее, чем этот пресный ужин.

Любопытство со стороны множилось, словно плесень по тёмным углам таверны. Местные завсегдатаи, выползающие на свет, как насекомые на сладкое, щурились, пили и косо глядели в упор.

Я смотрела на тарелку и, сама не зная отчего, так нехотя копошилась в ней ложкой, пока Ева с Данте, явно не собираясь дожидаться меня, быстро уплетали свои порции. Всё, к чему притронулась моя рука, — стакан с холодным морсом, который подала не слишком-то расторопная хозяйка.

— Пойду проверю наши комнаты, — в итоге произнесла я, отодвинувшись от стола. Внутри всё ещё зудело неясное предчувствие, но объяснить его я не могла: оно пряталось в груди, точно заноза.

— Эдель… — тихо окликнул Данте, и в его голосе звучала сдержанная тень тревоги. — Если что — зови.

Моё молчание он, похоже, расценил как согласие, провожая меня взглядом до того момента, пока я не скрылась из виду.

На лестнице ко второму этажу — темноватой, скрипучей и пахнущей пылью — меня остановила фигура. Тот самый долговязый сын хозяина, что час назад прибивал голову кабана к стене. Вблизи он выглядел ещё более отталкивающим: худощавое, вытянутое лицо и глаза-пилы. Однако было в нём, помимо этого, ещё нечто отвратительное.

…Вероятно, запах изо рта.

— Мать просила передать, что баня растоплена, — произнес он гнусавым тоном, указывая кивком на дверь, ведущую во двор. Там действительно через окно виднелось строение со светом за запотевшими стёклами.

Я сухо кивнула в знак благодарности на ходу и, легко миновав его по краю, поднялась по лестнице вверх, собираясь взять чистую одежду и осмотреть ночлег.

Вот только внезапно этот верзила грубо схватил меня за руку, вынуждая остановиться на лестничном пролёте силой. В ответ я обернулась с холодной яростью, которая поднялась неудержимой волной Тьмы, готовой сожрать его в следующий миг.

— Если захочется увидеть в постели настоящего мужика — заходи в последнюю дверь слева. Я оставлю для тебя её открытой.

Не то угроза, не то предложение поступило от того, кто смотрел на меня точно так же, как на то чучело в гостиной — точно на обычную тушу.

И не то чтобы меня всерьёз разозлило его предложение, скорее искренне насмешило. Потому что я прокатила взглядом по нему и, кроме сплошного недоразумения, ничего не увидела.

— Не думаю, что на эту фразу хоть раз повелась какая-нибудь девушка. Так что придумай что-нибудь получше, мальчик. А сейчас руку отпусти, пока её тебе кто-нибудь не сломал, — с обманчиво мягкой улыбкой на губах произнесла я, но в голосе звенела сталь, а в глазах царила ледяная пустошь.

И то ли его впечатлил этот контраст, то ли он изначально не собирался нарываться всерьёз. Вот только сын хозяйки всё же демонстративно поднял руки и щербато ухмыльнулся:

— Смейся, но в итоге всё равно сама прибежишь ко мне.

Я не сомневалась в своём рассудке, но слова были настолько омерзительны, что маска-улыбка всё же сошла с лица, когда он развернулся и с ухмылкой победителя ушёл в закат.

— Кретин… — сухо выдала я короткий вердикт, просто чтобы вмиг выбросить из головы этот инцидент.

И, сбросив с плеч налипшее отвращение, я молча направилась в комнату. Она, как я и ожидала, оказалась крошечной. Не клетка, но и не приют. Пожалуй, уютной её делала лишь моя накопившаяся усталость.

И всё же лучше, чем потрёпанный лежак Геральда на остывающей земле. С этими мыслями я провела некоторое время, расстилая кровать и размышляя, не пора ли смыть с себя этот день.

Баню найти было легко. Убедившись, что всё работало, я разделась и с радостью зашла внутрь. Там вкусно пахло еловыми вениками, тёплым камнем и знакомыми сухими травами, развешанными вдоль стены. Горячий пар струился, как заколдованная дымка, обволакивая плечи и понемногу заставляя забыть все мои страхи и тревоги.

Я погрузилась в горячую воду с лёгким стоном блаженства. На время исчезли шум, голоса, давление чужих взглядов и собственной Тьмы. Осталась только вода.

Здесь, в этом пышущем жаром месте, мне удалось быть просто телом — уставшим, больным, но живым. Я позволила себе роскошь не думать. Было лишь моё медленное, размеренное дыхание и жар, выплавляющий меня изнутри в новые формы. Это было слишком хорошо, чтобы пугаться стука в деревянную дверь.

Тем более голос я узнала сразу:

— Эй, Адель, ты здесь?

Я закуталась в полотенце и перебралась на верхние ярусы бани, приглашая подругу внутрь. Ева была рада очиститься от грязи и пыли не меньше меня и, к моей зависти, вовсе не обременялась такими понятиями, как стыд.

Она спокойно скинула одежду, пока ждала, когда в ванной по новой наберётся чистая вода. Сквозь жар и пар я наблюдала, как тусклый свет лампы красиво ложился на тёмную кожу, похожую на чёрное золото.

— Данте там сидит с местными. Говорят, в лесах рядом что-то творится. Нечисть вроде как совсем озверела, — произнесла она, погружаясь в воду. Голос её был расслабленным, но в интонациях я всё же уловила тревожную искру. Ту самую, что никогда не гасла во мне после той ночи.

— Летом всегда так. Чудовищам тоже хочется насладиться погодой и… жертвами, что так легко забредают в лес, утратив любую бдительность, — беспристрастно произнесла я.

А после моя кисть взлетела вверх, позволяя золотистому свету лампы пробиться сквозь пальцы. Они выглядели слишком прозрачными на фоне яркой Евы.

Мне не удавалось сиять как она — ни кожей, ни душой. Но я всё ещё пыталась хотя бы просто не погаснуть совсем.

— Говоришь так, словно знаешь наверняка. Часто сталкивалась в лесу с нечистью во время охоты с Кайлом, да? — не думая спросила Ева.

Но тепло её слов коснулось обжигающим холодом, а всё внутри сжалось в маленький болезненный комок. Моя рука вздрогнула, и свет лампы, прежде игравший между пальцами, вдруг стал слишком резким.

Кайл.

Имя взлетело в воздух и осталось висеть как тень. Его зелёные глаза вспыхнули в памяти болезненно ясно. Я вспомнила, с какой растерянностью он смотрел на меня в ту последнюю секунду. Ведь не понимал, за что. Не понимал, как я могла просто уйти.

Не попрощаться. Не объяснить. Не выбрать его.

Боль под ребром и глубже заставила очнуться, но всё же и ответить на поставленный вопрос честно — «я с ними жила» — я не могла себе позволить. И оттого медлила нарочно, когда Ева, наблюдая за помрачневшим выражением моего лица, прибавила:

— Мне же ведь ещё можно произносить его имя вслух, правда? — И, судя по задумчивому взгляду подруги, она сама невольно предалась меланхолии. — Тот факт, что нам пришлось уехать, не значит, что он перестал быть нашим… другом.

Мой голос в ответ вышел хриплым, ненадёжным, как тонкий лёд:

— Конечно, можешь. Просто… мне жаль. Жаль, что всё вышло именно так. А ты… — я сделала вдох, пытаясь взять себя в руки, прежде чем задать вопрос, который меня действительно беспокоил: — ты не жалеешь, что поехала со мной? Ты ведь привязалась к тому месту. И… не только к нему.

Так мягкие, но вполне ясные слова дали понять подруге: я знала о её чувствах к Кайлу, которые она всё пыталась скрыть. Хотя зачем, я так и не поняла. Я всегда говорила ей: Кайл не станет для меня кем-то большим, чем напарником на охоте. Другом, которого я незаслуженно предала.

— Адель, я ведь сама напросилась в путь. Думаешь, я стану жалеть о своих решениях? — тихо, с оттенком горечи сказала Ева, погружаясь почти с головой в воду, будто пряталась от собственных мыслей. — Я знала, что без тебя не выживу. Какими бы добрыми ни были те люди, что приютили меня, терпели они моё присутствие вовсе не потому, что я им была нужна.

Она сделала паузу, затем бросила на меня взгляд глубоких янтарных глаз и, тяжело вздохнув, призналась:

— Но это всё равно не значит, что я не буду по ним скучать. Такая уж я мягкосердечная.

Я тут же возразила, честно произнеся одно:

— Ты чудесна, Ева. Такая, какая ты есть. И если кто-то когда-нибудь скажет тебе, что чувствовать — это слабость… просто ударь его в нос.

Ева усмехнулась устало, но искренне.

И я думала о том, что тоже хотела бы скорбеть по тому, что оставила позади, но уже не могла. Я слишком хорошо знала: Кайлу было проще без меня. Ведь силы, которые я в нём пробудила, помогут ему выжить даже без меня. Особенно без меня.

Пусть вначале ему будет так же горько, как сейчас Еве, свернувшейся в калачик в воде, точно в кокон из собственной печали.

— Пойдём в дом. А то ты скоро тут уснёшь, свернувшись как котёнок, — поддразнивала я Еву, наклоняясь к ней.

Подруга противиться не стала, ведь по ней и невооружённым взглядом было видно, как она измотана. Глаза у неё действительно закрывались на ходу, даже когда, наспех одевшись, мы быстро пересекли двор.

И если Ева сразу пошла в комнату, чтобы упасть на кровать и забыться, то я медлила у двери напротив, где должен был находиться Данте. Я ощущала его движение внутри: магию, что оставляла лёгкий след в ткани пространства. И всё же я колебалась ровно секунду, прежде чем поднять руку и дважды стукнуть по дереву.

— Входите, — отозвался он, и я толкнула дверь.

Комната внутри почти не отличалась от нашей: те же потёртые стены и скрипучие половицы. Данте с его габаритами было откровенно тесно здесь. Его фигура, вырисовывающаяся в полумраке у треснувшего зеркала, совершенно не вписывалась в картину. Слишком необычный. Слишком выделяющийся. И слишком… притягательный.

Взгляд мага скользнул по моим влажным белёсым прядям, по покрасневшим от жара щекам. И по чужой рубашке на плечах. Рубашке Кайла, что когда-то случайно затесалась среди моих вещей и в какой-то момент стала любимой.

— Мы освободили баню. Вода почти набралась. Если не поторопишься — остынет, — буднично сообщила я, пока он молча разглядывал меня, устало опершись бедром о комод. Я уже собиралась закрыть за собой дверь, когда его голос остановил:

— Эдель…

Я застыла в проёме, не отпуская из напряжённых пальцев жестяную ручку двери.

— Что?

Данте медлил, глядя прямо в глаза, будто хотел удержать на минуту. На ночь. Навсегда. Просто чтобы вот так смотреть и, казалось, нарочно смущать взглядом полуночных глаз. Однако спустя секунду он лишь качнул головой и тихо произнес:

— Постарайся выспаться.

— Ну, если позволишь.

Только и усмехнулась я, закатывая глаза от того, как глупа оказалась эта сцена. И он, кажется, это тоже понимал. Оттого, хватая вещи, в тон мне наигранно-серьёзно добавил:

— Не обольщайся. Это только на сегодня.

И я всё ещё улыбалась той нелепой, смущённой улыбкой, что прорывалась сквозь усталость и странное, неуёмное тепло в груди.

Если бы я только знала, что эта ночь уже пошла трещинами, что тишина, которую мы побоялись потревожить тихими словами, скоро разорвётся криком — я бы не ушла в тот момент.

Я бы осталась, но… он даже не попытался меня остановить. И дверь, скрипнув, закрылась.