Глава 12

Когда я вернулась в комнату, Ева уже спала. Подруга свернулась клубком, поджав руки, и тихо посапывала, уткнувшись в подушку так, будто мир по-прежнему был прост и безопасен.

А у меня не было сна ни в одном глазу.

Потому я устроилась на подоконнике, подтягивая колени к груди. С улицы уже тянуло вечерней прохладой, и я обнимала себя, будто боясь распасться на части, пока вглядывалась в ночное небо.

Полная луна ярко освещала залитый светом внутренний двор. Раскинутые фруктовые деревья в саду тихо шелестели кронами, а звёзды, казалось, сияли лишь для меня.

Я заметила, как из таверны быстрым шагом вышел Данте. Вопреки доводам разума взгляд сам тянулся за ним, скользил следом до запотевших окон бани. Он растворился там, в паре и тишине, а я осталась.

Осталась наедине с собой и со своей памятью, которая, как назло, была сегодня ко мне беспощадна. Воспоминание приходило медленно, как горечь от проглоченной настойки.

Этот запах — терпкий, пронзительный, хвойно-горький. Шалфей, мята, иссоп, лаванда — зелья, что мы варили вместе, пока снаружи выл ветер, а Мать, хмуро улыбаясь, всё ещё казалась тогда мне почти живой.

Я любила те редкие минуты, когда она просто вспоминала, что я существую. Иногда казалось и этого было достаточно для счастья.

А уж когда она начинала рассказывать сказки — певучим шёпотом, таким, каким владеют только ведьмы и сирены, — казалось, можно было умереть от восторга. Я жила в этих историях. Но со временем Тьма забрала у неё даже этот голос.

И всё же он остался прежним в моей памяти: чистым, гипнотическим. Сейчас он звучал в голове пугающе отчётливо:

— Никогда не влюбляйся, милая. Бойся любви как огня, потому что она всегда забирает куда больше, чем отдаёт. У меня она отняла многое, если не всё: мою молодость, медный цвет волос и то, что ещё оставалось от души.

В такие минуты её глаза — кристально-голубые, почти стеклянные от той вечности, что ей удалось пережить, — вдруг мутнели, наливаясь невообразимой тоской.

— Так что запомни, маковка: сердце — главное поле боя. Защищай его баррикадами, холодом и огнём, если потребуется. А если вдруг поймёшь, что теряешь контроль, беги. Беги без оглядки! Только так ты, может быть, останешься в живых.

— А как можно проиграть бой за своё же сердце? — маленькая я хмурилась, искренне не понимая, как подобное могло случиться. И боялась этого. До ужаса боялась, что это действительно произойдёт.

— Обычно случайно… оступишься, оглянешься, а там не успеешь понять, как застрянешь по колено в своей любви, — и её голос, тихий, пропитанный фантомной болью и сожалениями, казался эхом, отдающимся в голове на повторе.

Вздох сорвался тяжелее, чем должен был. Я до сих пор ведь боялась «оступиться». Но теперь… теперь я куда яснее понимала, что имела в виду Мать.

После Становления всё, что произошло на той поляне, казалось «случайностью» — ровно той, о которой она говорила с такой горечью в голосе. Только эта случайность заела внутри меня, как рваная плёнка. Каждое его прикосновение, поцелуй и стон отпечатались в памяти железом и теперь будто несли в себе клеймо, которое нельзя было стереть.

Наверное, именно поэтому теперь я была к нему так нетерпима. Я не могла позволить себе потерять своё сердце. И всё же почему-то я ещё сидела на том подоконнике и мучилась от воспоминаний о той ночи.

Бабочки? Нет. Внутри было что-то совсем иное — тревога с острыми краями, точно кто-то изнутри скребся в мои рёбра, не давая сосредоточиться ни на одной мысли.

Но никак не мог мне нравиться этот проклятый маг!

Только голос его… запах… и губы.

А ещё — совсем чуть-чуть — его глаза, что тянули меня на дно. И, возможно, волосы цвета тёмной лазури, в которые было так приятно зарываться пальцами.

Я пресекла эти мысли разом, вырубая на корню заразу. Вот только… казалось, я всё равно ничего не могла с собой поделать. Его образ — живой, упрямый, слишком яркий — оживал при каждом вдохе, будто отпечатался на сетчатке моих глаз, как шип.

И, не знаю зачем, но я вышла из комнаты на цыпочках без ясной цели, лишь с тревожным желанием, которому пока не находилось имени.

Пройти в тапочках по лестнице было, может, и не лучшей идеей, однако всё равно на пути мне никто не встретился. Да и, судя по доносившимся голосам, к этому времени всё больше и больше людей разбредалось по домам. Поэтому я выскользнула на улицу незамеченной и там, ёжась в одной рубашке до колена от ночного ветра, твёрдо зашагала вновь по знакомой тропе.

Данте не выходил из бани уже час. И я думала, что если и помешаю ему наслаждаться отдыхом после тяжёлого дня, то хотя бы смогу поговорить всерьёз. Ни во сне, ни в присутствии слушателей, а один на один — в реальной жизни. Пусть и в такой дурацкой обстановке.

Только теперь, заходя внутрь, я всё равно застопорилась в предбаннике и отчего-то замерла с поднятой рукой перед дверью.

«Глупости…» — мысленно шипела я себе. — «Ты — всесильная ведьма. Иди и скажи, что думаешь!»

Но голос Тьмы внутри всё никак не затыкался. Он шептал эхом искорёженные временем слова:

«Сердце — поле боя. Ты опять ступаешь туда без щита».

Я злилась на саму себя. И потому последовавший грохот и стук казались в этой тишине несоизмеримо громкими. А моё сердце, не успев успокоиться, застучало с той же яростной настойчивостью, когда я произнесла:

— Данте, к тебе можно? Поговорить нужно…

Мой голос старался звучать невозмутимо, но дыхание всё равно предательски дрожало, как и мои пальцы.

— Если ты раздет, я просто брошу тебе полотенце и всё равно зайду… Данте?

Однако даже после повторного стука и недовольного тона мне всё так же в ответ звучала громкая тишина.

Мой взгляд скользнул по одежде и обуви, аккуратно оставленным у скамьи. Это вызвало недоумение, но я, не желая больше ждать, сама зашла внутрь без приглашения.

Дверь поддалась с хриплым стоном, и влажный пар окутал меня сразу же. Свет в бане ещё горел, ванна стояла полной, а зеркала были запотевшими.

И Данте всё же оказался внутри.

Он был на одном из нижних ярусов, раскинув руки по верхнему, словно сидел на троне. На бёдрах небрежно висело махровое полотенце. И, будь я кем угодно, только не собой, тут же бы развернулась. Потому что даже мрак, пляшущий по стенам, не скрыл бы того, что его тело было не просто красивым. Оно было будто выточено из камня. И я прокатилась взглядом по тугим мышцам пресса, груди, рукам — и на миг забыла, зачем пришла.

Голова мага была расслабленно запрокинута назад. Можно было бы подумать, что он просто отдыхал, глядя в потолок. Однако его размеренное дыхание и мирно вздымающаяся грудь говорили иное.

— … Серьёзно? Ты уснул здесь? — тихо, почти с обидой пробормотала я, глядя на эту странную картину.

Я поразилась тому, как крепко он спал, не шелохнувшись даже от громоподобного стука. Насколько же нужно было вымотаться, чтобы так отключиться? Но, вероятно, даже металл устаёт. И Данте, при всей своей непробиваемой силе, не был сильнее металла.

Мысль эта внезапно вызвала во мне колючую и тихую вину. И потому я подошла ближе, просто чтобы разбудить его и отправить в постель.

Вот только при взгляде на высеченные тугие мышцы на его теле, которые так красиво вырисовывались под жёстким светом дымно-оранжевых ламп, в голове горячими вспышками пронеслись образы той ночи.

Я видела не его тело, а то, как оно прижималось к моему. Слышала не дыхание, а шёпот, срывавшийся с губ. Память играла со мной в жестокие игры. Жар от них в моём животе, как гремучая змея, свернулся где-то внутри и душил меня, не давая дышать спокойно.

Я втянула воздух, пытаясь унять бешеное сердце и всё же набраться смелости, чтобы мягко прикоснуться к его плечу дрожащими пальцами.

— Данте, ты выбрал не лучшее место для сна, — тихо сказала я, но, не видя ни малейшей реакции, разозлилась: — Да проснись ты!

Моё касание обратилось толчком… А маг вдруг слишком легко завалился набок, как безвольная кукла.

Щелчок в голове. И очевидное понимание: он не мог так крепко спать. А значит…

Моя голова резко повернулась на звук скрипнувшей вновь двери. В проёме стоял запыхавшийся, взъерошенный парень два метра ростом и с гадкой ухмылкой на лице.

Сын хозяйки, которого я отшила на лестнице.

— Вот ты где, милая! — протянул он с мерзкой тягучей хрипотцой, как у пьяницы, смакующего последнюю каплю яда. — Я уж стал думать, что ты сбежала. Мать вновь ошиблась в расчётах? Бежать ты должна была не к дружку своему, а ко мне в ручки, глупенькая.

И я сначала даже не поняла, что именно он сказал. Потому что сознание отказывалось принять это за правду. Только вот шагающий в мою сторону бугай был пугающе реален, и, судя по его волчьему взгляду, он хорошо понимал, что делал.

— Вы… отравили еду? Зачем? — мой голос ломался и звучал чуждо, а взгляд непроизвольно скользнул к Данте.

Без сознания он был слишком уязвим. Потому я без раздумий встала между парнем и магом, преграждая путь надвигающейся угрозе.

— А ты казалась умной, малышка, — продолжал этот выродок ухмыляясь. — Я тебя захотел. Есть у меня слабость к блондиночкам, знаешь ли. Особенно к таким гордым.

Парень сделал нарочито медленный шаг, как хищник, у которого не было нужды спешить. Он и так знал, что я уже загнана.

И в его голосе слышалась жирная насмешка, которую он растягивал, будто медленно облизывал ложку с моим страхом.

— Твоя подруга тоже ничего. Но для неё мы ещё найдём щедрого покупателя. Ну а твоего паренька я с радостью закопаю в саду под яблоней. Будет хорошим удобрением для урожая.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в клубок. Лёгкие будто забыли, как дышать. В горле встал горячий ком ярости, но тело всё равно предательски замерло.

— Ах да, морс тебе понравился, да? — продолжал он с тем мерзким довольством, которое просачивалось в уши как тухлый мёд. — Мать сама варила снадобье. Оно обещает никакого сопротивления, только эйфория и жар под кожей. Как тебе? Нравится эффект?

И в ту же секунду всё стало пугающе логично и омерзительно ясно: все те чувства, мысли и желания были просто набором химических реакций, которые творили с моим телом то, что хотели.

И эта дрожь была не страхом. Это была подлая, предательская слабость, накатившая на меня новой волной действия зелья. Я в панике потянулась к нитям силы в отчаянной попытке сделать хоть что-то, но они упрямо соскальзывали.

Я была в стельку пьяна отравой.

И, когда парень двинулся, я даже не сразу поняла, что произошло. Ведь он буквально протаранил меня своим весом, закидывая на плечо, как тряпичную куклу, выбивая из меня весь дух, но при этом лишь больше подлил керосина в костёр моего тупого желания жить.

— Не дёргайся, красавица. Если мне понравится, может быть, я буду даже нежен, — гоготал этот олух, когда понёс меня прочь из клубящейся от пара бани.

Тут-то я и включилась по-настоящему, ясно осознав, что всё всерьёз.

— Какой же ты кретин, — прохрипела я сквозь зубы.

И ударила с той яростью, что рождалась только в безысходности. Не магией, а локтем в затылок. Пусть я и не вырубила его, как хотела, но он споткнулся на ровном месте, а после рухнул мне на ноги, будто могильная плита.

Я зашипела, вытаскивая застрявшую ногу лишь затем, чтобы с отчаянием ударить в челюсть снова. Его зубы клацнули, как пасть промахнувшегося хищника. Кровь брызнула на меня плевком.

— Думал, я говорила про Данте, когда грозилась сломать тебе руки? — прошипела я, а пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти врезались в ладони. — Я лично это сделаю. И моли, чтобы случайно не сломала ещё и шею.

Во мне кипел густой, жгучий яд. Мне хотелось раздавить этого слизня медленно, с хрустом и с наслаждением.

И я должна была остановиться хотя бы на миг. Вдохнуть глубже и погасить жуткое головокружение. Но я была слишком зла, чтобы рассуждать здраво. И потому бросилась на него из чистого, слепящего инстинкта, желая ударить и вцепиться зубами в глотку побольнее.

Он заорал, но не от страха, а от азарта. Кинулся навстречу мне как медведь. И выиграл. Схватил меня и швырнул на пол, как ничего не весящую куклу. Позвоночник нещадно затрещал. А я зарычала, попыталась вырвать свои запястья, но его руки были как стальные тиски, не отпускающие так просто. Он вжимал меня в пол, и на его лице была лишь одна эмоция — предвкушение.

— Значит, по-хорошему не вышло, — выдохнул он, и в его голосе не было злости. Только скупое, мерзко-самодовольное удовлетворение. — Ну и ладно. Сама напросилась.

Звук удара будто разорвал пространство, но тут же утонул в глухом, вязком звоне, что накрыл уши, как толчок воздуха при взрыве. Висок взорвался белой молнией боли, щека загорелась. Его удар выбил из меня не то что дух, он тем самым едва не снёс мне пару зубов.

Время потеряло структуру: секунда, минута, вечность — всё слиплось в серый туман, в котором я была уже просто оболочкой, дёргающейся под током паники. Даже настырные пальцы, змеёй скользнувшие по коже, не вернули меня в реальность. Я не понимала, что происходило, до тех пор, пока подол рубашки не начал ползти вверх вместе с чужим языком по горлу.

Звук расстёгивающейся ширинки пронёсся по воздуху, как рёв тревоги. И от этого звука во мне что-то щёлкнуло.

Сознание не слушалось, но инстинкты сработали. Я увидела краем глаза на лавке рядом тяжёлый чугунный ковш, забытый кем-то из прежней жизни, где вещи были просто вещами.

Сейчас же это было моим спасением.

Больше я не думала. Рывок вперёд был последним моим шансом. Металл оказался в руках. Я даже не помнила, как смогла поднять его. Только то, как с кристальной ясностью поняла: либо он, либо я.

Удар. И дикий звон пустой черепушки.

Сразу после его рёв и крик, как у раненого животного. Я услышала его даже сквозь продолжающийся звон в ушах и хлещущую кровь из носа. Он оскалился, осел на колени.

И, клянусь, только потому, что парень был в замешательстве, я успела. Успела ударить снова, на этот раз схватившись за ковш уже двумя руками. Я закричала больше от ярости, чем от страха, и ударила снова: в висок, в лоб, куда попало.

В следующую секунду всё прекратилось в один момент. Сын хозяйки рухнул навзничь, точно мешок с гнилым мясом. Его лицо исказилось, а ярко-алая кровь медленно потекла по полу.

Я стояла, не помня себя, с шумом в ушах и привкусом железа на языке. На моих руках — кровь. В ногах — он.

Мне с трудом удалось оттолкнуть тело от себя. Пальцы дрожали невыносимо, а ноги превратились в вату, заставляя меня спотыкаться на негнущихся коленях. Но было некогда падать. Я сорвалась на бег.

К Данте.

Он лежал в той же позе, в какой я его оставила. Без движения. Слишком бледный, слишком… мёртвый?

Нет. Нет!

Я рухнула рядом, пока моё сердце колотилось где-то в горле, а внутри всё заклинало: «Очнись»!.

Разбудить его своими силами оказалось практически невозможным. Однако я понимала: теперь в опасности оказалась даже не я, а Ева. И оттого мой мозг начинал соображать активнее, чем раньше.

Запах трав. Я бросила взгляд на развешанные пучки и поняла: это то, что спасло бы его!

Руки дрожали, я почти не разбирала, что хватала, но знающие пальцы выбрали нужное. Я размяла горький стебель, словно читала молитву, пока голова нещадно кружилась. Куда сложнее было затолкнуть всё в глотку Данте, заставляя его насильно проглотить хоть что-то.

Вышло не сразу. Однако уже спустя минуту моих манипуляций его инстинктивно вывернуло наизнанку. К счастью, не на меня.

— Ну наконец-то… — только и прошептала я, пытаясь тем временем унять собственную дрожь в пальцах одним лишь усилием воли, пока смотрела, как страдал Данте. Но только из-за этого он наконец-то пришёл в себя, сквозь хрип проклиная всё на свете:

— Какого… — зарычал маг, прежде чем его вновь вывернуло. На этот раз с ещё более ужасными звуками, чем до этого.

Я поморщилась, но вовсе не от того, что видела перед собой, а от того, что чувствовала внутри себя: пульсирующее эхо удара, стянутое в затылке напряжение, глухой колокол боли, отдающий в зубы.

— Данте, послушай… — голос дрожал, но я продолжала, — нас всех накачали чем-то. Пока ты здесь блюёшь… наверху они, возможно, уже связывают Еву, чтобы ещё раз продать в рабство. Если ты сейчас не возьмёшь себя в руки…

Я не успела договорить, его глаза, всё ещё мутные от воздействия яда, резко сфокусировались на моём лице и расширились.

И в этой мгновенной реакции, в том, как он посмотрел на меня — на разбитую, трясущуюся, в рубашке с ужасными пятнами крови, — я увидела, как в нём выключилось нечто человеческое. И проснулись те монстры, что жили на дне бездонных глаз.

— Кто это сделал… — прохрипел он, но я не дала продолжить.

— Неважно! Скажи… скажи, что ты сможешь вытащить Еву. Данте, пожалуйста!

И, кажется, мой голос, в котором всё больше становились слышны нотки паники, в самом деле действовал на него отрезвляюще. Потому что больше не нужны были слова. Он молча бросился к выходу.

Рывком натянул штаны, бросил взгляд на распростёртое тело сына трактирщика — взгляд, в котором не было ни жалости, ни удивления, только быстрый анализ случившегося.

Спасибо, что вопросов он задавать не стал. Потому что в тот момент я вряд ли бы смогла ответить, сил хватало лишь на то, чтобы плестись за ним следом.

Не бегом вовсе, как он, а осторожно, маленькими шажочками, потому что голова кружилась невероятно, а тошнота предательски подступала к горлу на каждом повороте. Я карабкалась по лестнице, как будто штурмовала башню, но, слыша наверху гремящий бой, старалась ускориться.

Треск. Удар. Чей-то хрип. И снова глухой удар.

Коридор был разбит в щепки. Один из братьев прошиб стену, оставив в ней грубый пролом. Кто-то выл в одной из комнат, как подстреленный волк, но я просто игнорировала эти вопли.

Я отчётливо чувствовала страх спрятавшейся крысы, которая мне была нужна. И с грохотом распахнула дверь в дальнюю комнату.

Хозяйка таверны стояла посреди помещения, дрожала, словно загнанная крыса в мышеловке. Губы были плотно сжаты, в глазах — животный ужас. Меня тоже трясло, но не от страха. В моих руках дрожала ярость. В венах лавой закипала задушенная болью магия.

— Не тех людей ты выбрала, — произнесла я глухо и прошла мимо неё, будто она уже была мертва. Я молча оглядела её самодельную лабораторию с грязными колбами, которые хозяйка заведения так недавно использовала. — Однако признаю: яд ты скрываешь в зельях хорошо. Даже слишком. Как, не подскажешь?

Я направилась к лабораторному столу. Глаза скользили по порошкам, настойкам и стеклянным склянкам с выцветшими наклейками. Знакомые компоненты: золотолистник, хвост лисицы, алые лепестки мака, яркие, словно кровь… На них мой взгляд и задержался.

Страшный пазл сложился: даже здесь была замешана Она. И ком, что встал в горле, впервые был соткан из непролитой соли слёз.

— Я… я… заглушаю вкус с помощью артефакта, — заикаясь от судорожных рыданий, простонала женщина.

Та, что была одной из сотен чёрных ведьм, служивших моей Матери. И она жутко лебезила передо мной, произнося бессмысленный для меня уже ряд слов:

— Вот он! Только… только не убивайте меня, я прошу! — её голос сорвался на истерический писк, когда она бросила мне под ноги блестящий кулон на чёрной нити.

Я же только мимолётно взглянула на него и тут же, не задумываясь, отшвырнула его ногой назад. Вовремя.

Кулон взорвался с приглушённым хлопком, будто от хрустнувшего позвонка. В следующую же секунду из него вырвался веер тонких магических игл.

Я не успела даже вздрогнуть, иглы вонзились в лицо и грудь женщины с хищной точностью, будто ждали этого момента. Она упала, запутавшись в собственных ногах, и больше не пыталась подняться.

Трясти её начало сильнее, чем меня сейчас. Судороги прошли волной, как по канату, натянутому между жизнью и смертью. А капилляры в глазах один за другим полопались, и вместо слёз по её щекам потекли тонкие ярко-красные струйки.

Мне оставалось лишь смотреть, как она умирала в одиночестве, в луже собственной крови. Тихо. Без финальных слов.

Подходя ближе к умирающей, я смотрела только на распахнутый артефакт — кулон. В чёрном камне медленно затихала потревоженная сила Тьмы. Она, судя по всему, всё это время и скрывала ауру ведьмы от наших глаз. Я подняла его без страха и пару секунд внимательно вглядывалась в оружие, которое меня так глупо чуть не прикончило.

Вышла из транса только тогда, когда за спиной раздался топот и в комнату ворвался Данте. Его волосы были растрёпаны, взгляд всё ещё острый, хотя я видела, как сильно отравление выжгло его силы. Он окинул взглядом сцену и задал лишь один вопрос:

— Ты в порядке? Нам нужно убраться отсюда. Срочно.

Я только кивнула без слов. Потому что он был прав. Потому что стоять здесь, среди сломанных людей и вещей, становилось невыносимо. Мне срочно нужен был воздух. Только, уходя, я зачем-то надела на шею выгрызенный у смерти артефакт.

После этого с Данте мы собирались быстро, в молчании. Я дрожащими пальцами помогала ему закрепить сумки, пока он вытаскивал обмякшее тело Евы. На предложение привести её в чувство я тут же ответила отказом. Ведь не хотела, чтобы она знала, насколько всё было плохо. И не только ведь со мной.

Пусть маг старался не подавать вида, но я видела его неестественную бледность. Просто он, как и я, знал: нам нужно уезжать. Ведь уже второй раз мы покидали деревню, оставляя за спиной трупы.

Теперь маг держал Еву перед собой, словно ребёнка, не давая ей соскользнуть с седла, а я молча ехала за ними следом.

Но Тьма была вязкой и клейкой: липла к ладоням — не оттереть. Она рокочуще посмеивалась, когда мы пытались избежать её компании, но вот, неизбежно, вновь сами шли в её лапы. А густые низкие деревья, что поутру просто раздражали, во тьме превращались в диких чудовищ.

Как у Данте хватало сил поддерживать сразу несколько заклинаний, ограждая нас и от веток, и от мрака с помощью крошечного светлячка, я не понимала, но была благодарна ему за это.

Ведь я ехала, сильно согнувшись к шее своей сивогривой лошади. И вела её сейчас скорее не я, а она меня. Потому что в моей груди хороводом сменялись яркие вспышки эмоций.

Боль. Жар. Облегчение. Тошнота. Опять боль.

Голова раскалывалась. Мышцы сводило в спазмах. В животе клубился голод — не телесный, а какой-то глубинный, с привкусом магии и химии. Как будто вся я изнутри выгорела до золы.

Всё это не со мной происходило. И не я вовсе сползала с седла, вот-вот собираясь упасть. Держалась «не я» как могла долго, а после всё же, как сотни забытых цивилизаций, внезапно рухнула и уже не думала вставать.

— Эдель, твою мать… Эдель!

Вот именно — мою Мать.

Голос мага доносился до меня как из колодца, такой знакомый и глубокий, что в нём хотелось утонуть. Но я всё равно тянулась к нему как к спасательному маяку.

А потом ненавидела себя за это.

Потому что ему не стоило видеть меня такой. Ему было лучше не знать, как меня выворачивало и трясло. Как медленно съедал меня тёмный жар, расползающийся по моему телу отравой. А в голове моей дурной при этом всё катилось кувырком, стоило ему лишь протянуть ко мне руки.

— Не трогай… меня… пожалуйста, — не слова, а шипение вырвалось из моего рта, пока я жалко цеплялась за последние остатки гордости.

Откуда я нашла в себе силы подтянуться на локтях и просто с ненавистью посмотреть на это черноглазое чудовище, я не понимала. Были бы силы, я бы ударила его за его наглость, но на деле моя голова лишь запрокинулась с глухим стоном, полным не то боли, не то удовольствия, когда он тупо проигнорировал мои приказы. Как всегда.

— Ты себе шею едва не свернула, дура. Хоть бы сказала что-нибудь, прежде чем лезть на коня… Ты… Да чем тебя накачали? — раздражённо выдохнул он и вдруг оборвался, касаясь тыльной стороной руки моих щёк.

Холодная кожа встретила мой раскалённый, лихорадочный жар. И в этот момент я сломалась. Сама потянулась к нему, чтобы, точно побитый пёс, прильнуть к его ладони и едва ли не заскулить от облегчения.

Но стоило мне приоткрыть глаза, просто чтобы вновь взглянуть в его лицо, как я увидела в нём проблески понимания. Потому что зрачки мои явно были расширены вовсе не из-за тусклого сияния светлячков, окружавших нас небольшим роем.

— Ладно… — пробормотала я. — Можешь трогать…

Я перехватила его руку жадно, с дрожью, и провела ею по своей раскалённой добела шее и вниз, к груди. Его магия текла сквозь меня, как патока, сладкая и ядовитая. И я жадно впитывала её, будто иссушённая земля. Она была нужна мне сейчас больше, чем ему. Ведь голод душил меня здесь и сейчас слишком жестоко.

То, как Данте резко отдёрнул руку, оказалось на порядок суровее. И стон с моих губ сорвался уже совсем по другой причине.

Мне было мало. Откровенно мало его.

— Эдель, нет.

И этот серьёзный тон мага совсем не успокаивал моих порывов в этой ситуации. Потому что голод уже разорвал в клочья разум. И всё, что осталось, — это желание. Оно пульсировало в крови, отзывалось той же дрожью в кончиках пальцев и толкало меня ближе к нему со страшной силой. И, утратив малейшие признаки разумности, всё, что я на самом деле хотела, — это губы.

Губы его — поближе, пожалуйста.

Я поднималась точно во сне, в бреду, вытягиваясь вверх, лишь бы добраться до его губ.

И забавно было то, как легко его можно было победить без драки. Не нужна была никакая магия, лишь один порыв, одно движение навстречу. Мне казалось, что стоило податься вперёд, и он утонул бы в этих чувствах так же быстро, как я сама тонула в нём.

Только вот этот чёртов маг не захотел проигрывать мне так просто. Один его лёгкий жест, будто он хотел стереть с моего лба непослушную серебряную прядь перед поцелуем, но… вместо этого его пальцы легли точно на висок, незаметно вплетая в волосы заклинание сна.

— Прости, но сейчас тебе лучше побыть без сознания.

Я была категорически с ним не согласна. Совершенно! Всё моё нутро взвыло от протеста, а сердце несогласно заколотилось, точно запертая птица, которую снова сажали на цепь, не дав даже взлететь.

И мой жалобный стон оборвался на полутоне, когда я медленно осела обратно на землю, наблюдая, как светлячок, назойливо кружащий надо мной, почему-то с каждой секундой светил всё тусклее.

А Тьма, до этого молчаливый зритель, вышла из тени и, как всегда, с ленивой жестокостью вцепилась в мои волосы. Она, мрачно посмеиваясь над моей глупостью, вновь милосердно утащила меня за кулисы — в мои любимые кошмарные сны.