Глава 13

На стоп-кадрах беспамятства болезненно хорошо. Как в дурмане: никаких мыслей, никаких тревог. Жаль, что это не могло длиться вечно. Потому что свет упрямо бился мне в глаза. Он не спрашивал разрешения, просто настойчиво будил, точно знал: внутри меня нет сил сражаться.

Значит, снова прощай, самый сладостный мой кошмар, раствориться в котором мне не хватило духу.

Я открыла воспалённые глаза и, сощурившись, всё же подняла голову, чтобы посмотреть своему кошмару в лицо. А потом смутилась и решила, что для встречи в реальности прошло слишком мало времени.

Дайте мне ещё одну бесконечность, пожалуйста.

Но моё шевеление, увы, всё равно заметили.

— Адель, ну наконец-то! Я уж думала, ты сутки проспишь, — голос Евы был звонким, встревоженным, слишком громким для моей больной головы. Я зажмурилась и крепче прижалась к боку мага.

Пусть я ненавидела сидеть по-женски в седле, но спать так было, без сомнения, удобнее — чем я и пользовалась. А это каменное изваяние даже не смотрело на меня в ответ, но рука всё так же уверенно держала за талию, словно моё падение обратно в бездну сна — всего лишь вопрос времени.

— Голова гудит, как улей, — нехотя признала я и устало уткнулась лицом в плечо мага.

Его запах — пропитанный солнцем и ветром — был слишком приятен. И он навеял мне те воспоминания, связанные со вчерашней ночью, которые я бы предпочла не помнить. Но тут не помог бы не клин, не пойти напиться.

Сколько ещё можно было вот так ехать с ним сквозь лесную чащу? Надеюсь, до конца пути. Или чуть дольше.

— Адель, не спи. Может, хоть скажешь, что произошло вчера? — не отстаёт Ева. Её голос, обычно певучий, сейчас резал по живому. — Я же уснула в кровати, а проснулась в лесу. Данте молчит, как пень. Мол, так нужно было. Но ведь ясно: просто так из дома по ночам не бегут!

Я приоткрыла глаза, а потом выложила всё начистоту:

— Всё просто. Меня пытались изнасиловать, тебя — продать, а его — убить. Пришлось пожертвовать комфортом ради жизней.

Это была грубая, но правда. И, судя по окаменевшей руке на талии, даже Данте такая трактовка не понравилась.

Ева же захлебнулась молчанием. Глаза стали круглыми, как монеты. Вдох — резкий, точно её ударили под дых. И только потом она судорожно прикрыла рот рукой, будто пыталась удержать внутри весь ужас, который мог вырваться наружу.

— Но ведь всё закончилось хорошо, да? Так что не о чем беспокоиться, — добавила я уже мягче. Почти как извинение.

— У тебя сотрясение. То ли из-за падения с лошади, то ли из-за удара по голове. Так что не знаю, о каком «хорошо» ты сейчас говоришь, — хмуро констатировал факты тот, кто вообще не хотел смотреть куда-либо, кроме пыльной дороги.

Он словно был обижен на меня. Или… считал виноватой.

— Тогда на правах больной на голову приказываю остановиться. Дайте мне полчаса, чтобы прийти в себя, — заявила я в тон ему. И пусть на деле в густом лесу было довольно прохладно, но из-за лихорадки меня всё ещё бросало то в жар, то в холод.

Данте, конечно, это чувствовал. Возможно, поэтому и не спорил. И вскоре мы провели лошадей сквозь плотные заросли, желая выбраться на поляну, но, кажется, попали в другой мир.

Дикие цветы рассыпались вокруг, как пролитое ведро радуги: мелкие, нежные, невесомые. А в центре, будто сердце миража, лежало кристально чистое озеро. Его гладь дрожала от порывов ветра, отражая небо. Голубая вода манила свежестью, а тихое кваканье лягушек успокаивало даже мои расшатанные нервы.

Было почти жаль, что мы не могли здесь остановиться надолго.

Я же, проигнорировав протянутую руку Данте, сползла с лошади сама — гордая, как дура. И тут же расплатилась за свой «героизм»: мир качался, трещал и плыл перед глазами.

— И куда ты собралась? Ты на ногах едва держишься, — раздражённо бросил Данте.

Я знала, что это была не злость, а усталость. Однако, несмотря на ворчание мага, зов кустов всё же был сильнее. Поэтому, отмахнувшись от него, как от надоедливой мухи, я на долгое время скрылась в зарослях.

Теперь пришёл мой черёд вытряхивать из себя душу раз за разом. Симптомы сотрясения были налицо.

Минут через пятнадцать Ева всё же пришла посмотреть, жива ли я. Оказалось, что частично.

— Так всё правда?.. — тихо спросила она, глядя мне в лицо. — Они действительно собирались это сделать?

Её речь была прервана звуками, которые сами говорили за себя. Брюнетка поморщилась, но всё же подхватила меня за руку, когда я встала, вытирая рот рукавом, и, бледная как смерть, пошла обратно на поляну.

— Внешность обманчива, Ева. Я думала, ты это уже поняла на моём примере, — усмехнулась я, заваливаясь ей на плечо. Она не жаловалась, только хмурилась всё больше и качала головой.

— Неправда. Ты хорошая, Адель, не спорь, — её голос был мягким, но упрямым.

Я и не стала. Сил не было. Последние их крохи ушли на то, чтобы стянуть рубашку и, шатаясь, попытаться дойти до воды.

Озеро встретило меня безмятежной тишиной. Его гладь, похожая на расплавленное серебро, нежно плескалась у берега. Вода была тёплой, как парное молоко. Обволакивала, ласкала кожу, отмывая не столько пот и пыль, сколько дурные мысли и осколки страха.

Переодевшись в чистое, я тяжело рухнула обратно в траву. Она пахла пыльцой и полевыми цветами. Больше я ничего не чувствовала. Даже собственного тела. Всё внутри было выжжено, оплавлено. Я просто лежала, как брошенное на землю знамя.

Но мой покой длился недолго. Опять — его рука. Мягкое, уверенное прикосновение к щеке. Дежавю. И я вновь льнула к его ладони, забывая, где кончается жар и начинается жажда.

Как вчера. Как всегда.

От этого осознания меня передёрнуло, и я очнулась, увидев, что бездна чёрных глаз смотрела на меня с толикой жалости.

— Нужно ехать. Если поспешим, успеем до темноты попасть в город. Тебе нужен врач получше. Мои силы ограничены, когда дело касается мозга, — голос его мёдом расплывался где-то глубоко внутри, дарил надежду и просил ещё немножечко потерпеть.

Мой ответ — тяжёлый вздох. Я просто позволила поднять меня в седло и отвезти туда, где, возможно, нас ждала помощь. Или же новые проблемы. Какая теперь разница? У меня не осталось ориентиров, которые казались бы верными.

И, наверное, именно это чувство потерянности снова поднимало со дна памяти Её голос. Той, чей взгляд прожигал меня насквозь, кто учил сжимать зубы и идти вперёд, даже если земля под ногами проваливалась.

Под зорким взглядом материнских глаз это даже приобретало какой-то смысл: быть лучшей во всём и везде, потому что иначе — никак.

И я, не думая, перекраивала себя под её лекала, обрезала лишнее и оттачивала углы. В итоге становилась пустой. Я натягивала на себя маски, костюмы, роли — всё, лишь бы заслужить её взгляд и мифическое одобрение. А после вновь училась глотать горький яд вины, когда мне говорили: «Снова подвела».

Это было правилом, которое я выучила в детстве одним из первых: мир — жесток, а любовь — всего лишь красивая форма безумия. Ни к чему мне всё это было раньше. И сейчас — ни к чему.

И всё же, сидя в этом седле с ним, я чувствовала, как маятник между безразличием и неуёмными чувствами внутри меня сдвигался. Хотя он даже не говорил, просто был, но в тот миг я могла поклясться: его плечо было создано для того, чтобы я на нём спала. Слишком уютно, тепло и безопасно я чувствовала себя в кольце его рук.

Это было счастье, которое, по законам жанра, не могло длиться долго.

И я была права.

Мучая свой разум этими воспоминаниями и не находя покоя в тишине собственного сознания, я словно сама её и призвала.

Так странно и глупо было всё в этот раз. Потому что она воспользовалась его оружием и вошла в мой сон нежданной, непрошеной гостьей.

Однако пришла. Создала это солнечное кафе с красными маками на милой веранде и сидела теперь за столом, положив ногу на ногу, делая вид, будто её волновала несуществующая чашка с кофе в руках.

Забавно то, что Тьма предпочла из всех обликов выбрать именно этот. Тот, где моя Мать ещё была похожа на себя.

Рыжие волосы сверкали под ярким, безоблачным солнцем, отливая настоящей медью. Тонкая линия шеи и кроваво-алые губы — всё это слишком элегантно и нежно смотрелось в совокупности. Только льдисто-голубые глаза, точное отражение моих, выдавали её притворство. Потому что, глядя в них, ты понимал: за душой у неё не было ничего. Только красивая оболочка, как фантик, радовала глаз.

А я? Я сидела напротив. Такая же, какой она меня и сотворила: острая, горящая, но сейчас ощутимо уставшая от борьбы с собственной головой.

Потому Она молчала — ведь я не задала очевидного вопроса. Я молчала, потому что устала в своё время их задавать.

Сколько можно было кричать в пустоту, искать в пустых глазах хоть тень сожаления и ждать, что однажды прозвучит: «Прости. Я была не права».

Оттого мы лишь пристально смотрели друг на друга — сквозь время, боль и тысячу незаживших шрамов, которые нанесли друг другу. Она — с упрёком. Я — с опаской.

— Выкосила на корню целое полчище орков, — усмехалась Она, ковыряя воображаемую чашку ложечкой. — А с каким-то мальчишкой справиться не смогла. Теряешь хватку, милая. Стала без меня невнимательной размазнёй.

И голос её, в котором концентрация яда была почти запредельной, звучал на удивление звонко и весело. Словно Она не убить меня хотела в прошлый раз, а так, просто сыграть в новую игру.

Моя недоверчивая ухмылка и скрещённые на груди руки выдавали настроение ещё до ответа. А созданный ею кулон на груди был почти символом моей маленькой победы. Ведь я вновь выиграла недолгий, но очередной раунд с ней.

— Тебе заняться нечем, кроме как преследовать меня? Стареешь, Мать. Пора заняться вязанием или выращиванием ядовитых кактусов. У тебя бы отлично вышло.

Я нарочно хотела её ужалить. Заставить возмутиться, проявить хоть какое-то подобие человеческих эмоций, но Она, как всегда, только пожала плечами. Будто весь придуманный ею мир был не более чем скучным представлением в её личном театре.

— Если бы я хотела — ты уже была бы в моих руках. — Тьма скользила по мне медленным и мерзким взглядом, как змея, ощупывающая очередную жертву . — Ведь ты знала: как бы далеко ты ни сбежала, я везде тебя найду.

И, придерживаясь своей картонной роли, она сделала глоток кофе и продолжила:

— Да и как я могу тебя оставить? Ты же моя самая любимая дочь.

И от её холодного тона мне даже не становилось плохо. Слишком привыкла к подобной лжи. Вот только острая игла всё равно ощутимо вонзилась в сердце ледяным лезвием. Я филигранно делала вид, словно мне совсем не больно. Лишь опустила взгляд на руки, тёрла их и незаметно пыталась себя ущипнуть, чтобы проснуться. Но ведь знала: не выйдет.

Она точно чувствовала фальшь, а потому играючи наклонилась вперёд. Её губы растянулись в театральной улыбке:

— А знаешь, почему — любимая? Ты всегда была до боли похожа на меня в молодости. Красивая, как нимфа… И такая же безнадёжно глупая.

Ещё одна провокация сорвалась с её губ, повисая тяжёлым грузом между нами. Где моё молчание было вовсе не оскорблённым, скорее задумчивым.

— Зачем пришла? Убить меня в этом сне ты всё равно не сможешь.

Флегматичный тон. Сталь под кожей. И нежелание слушать её сладкие сказки, которым до боли я любила верить раньше.

И Тьма, скрывавшаяся за образом молодой женщины, хмыкнула неоднозначно, тараня меня безумным взглядом деспота, а после лениво повела острым плечом:

— Сказать тебе, что даю последний месяц.

С театральностью лицедея она поправила за ухо рубиновую прядь и с убийственной уверенностью произнесла:

— Наслаждайся жизнью. Можешь даже влюбиться в того мальчишку, что нашла себе в качестве защитника. Всё равно никто тебя больше не спасёт. Ты ляжешь на жертвенный алтарь в следующее полнолуние, моя девочка. И это будет конец истории.

И сейчас, глядя в отражение её пустых глаз, всё становилось кристально ясно: в этот раз она говорила всерьёз. Но я всё равно растянула губы в ответном оскале и в тон ей произнесла:

— Если ты явишься — это будет конец, но только не мой.

Смех Тьмы, той твари, что жила за этой оболочкой, звучал хлёстко и тяжело. В нём была злорадная уверенность в собственных силах. И он с каждой секундой вгонял меня всё глубже в пучину неуверенности, хоть я и не подавала вида.

— Думаешь, можешь тягаться со мной? Не смеши, — промурлыкала она с ледяной нежностью.

И Тьма за её спиной начала медленно сползать вниз, затопляя пространство. Она поглощала улицы, деревья, её любимые маки. Поглощала свет, реальность, даже запах кофе, которого никогда не было.

— Ты же знаешь, что уже проиграла, дорогая. Хотя бы потому, что тебе, в отличие от меня, на самом деле есть что терять.

Солнце захлёбывалось во мраке и исчезало. Иллюзия кафе — тоже. Вместо него оставалась бархатная пустота.

Оставались только мы в эпицентре этой бездонной Тьмы, что начинала медленно поглощать меня, заползая в грудную клетку, в голову, в кости. Дышать было невозможно: тело сковала ледяная корка. Мать оставила мне лишь страх — тот самый, что охватил разум, когда я поняла, что больше не могу сдвинуться.

Тьма приблизилась вплотную, теряя очертания и расплываясь по окантовке иллюзии. Тогда она потянулась ко мне, и её пальцы — ледяные, гниющие — скользнули по щеке, как осколки разбитого зеркала.

— Обещаю: под конец ты поймёшь, что сопротивляться бесполезно. Ведь это твоя судьба, и её не стоит бояться.

Она сделала паузу, и глаза — две чернильные пустоты — поглотили мой взгляд, мысли, всё, чем я была. На миг показалось, что я стояла на самом краю мира, и дальше — только Тьма. Потому я замерла, вслушиваясь в её тихий, почти интимный шёпот:

— Жаль только, что когда ты это поймёшь… будет… слишком… поздно.

Тьма ушла. И вместе с ней ушло всё: свет, звук, запахи.

Она оставила мне лишь моё надтреснутое сердце, бьющееся гулко, как молот в тишине. И осознание: подаренный месяц для неё оказался всего лишь мимолётной каплей в океане вечности, едва уловимым промежутком между её прошлым и будущим.

И только он у меня и остался.

Резкий рывок. Мой рваный вдох, когда я вынырнула из сна, был подобен вдоху утопающего, который уже и не думал, что вновь выплывет на поверхность. Я подорвалась, чтобы не дать себе утонуть снова, но меня мягко удержали.

— Эй, тише, тише… Хочешь вновь поставить мне шишку на лбу? — его голос с трудом достучался до помутнённого рассудка.

Я вернулась туда, где мир после сна казался точно разорванным на осколки. Образы — вспышки, ощущения — слишком резкие. Прохлада ночи сплелась с жаром костра, а его рука на лбу оказалась единственным, что не вызвало отторжения. Ладонь спокойно, почти ритуально скользнула по волосам, будто попыталась пригладить не столько влажные от лихорадки пряди, сколько шторм внутри моей головы.

Я лежала у Данте на коленях, пока он сидел, прислонившись к широкому стволу дуба. Он что-то тихо шептал, пропуская локоны моих волос сквозь пальцы, — пытался лечить, наверное. Жаль, что не помогало.

Тупая боль всё ещё билась в виске глухой, надоедливой пульсацией, но сквозь мутную поволоку я различала его лицо. Синие пряди хаотично падали на лоб, тени острых скул были контрастно прорисованы пламенем. Его лицо было похоже на портрет талантливого художника, чей каждый мазок хотелось рассматривать часами. И глаза… Эти эбонитовые глаза тянули вглубь, туда, где не было дна. Туда, откуда я совсем недавно выкарабкалась.

— Раскусил. Таков и был план, — прохрипела я голосом, осипшим от долгого сна.

И, медленно поворачивая голову, заметила у костра, в спальнике, свернувшуюся Еву. Судя по всему, она давно спала и видела сны куда приятнее моих. И снова я ловила себя на зависти.

— Значит, всё же не успели добраться до города, да? — просто желая заполнить пустоту, вновь заговорила я.

Вокруг слышалось только далёкое завывание волков да треск костра, чьи языки пламени, алчные и нетерпеливые, тянулись прямиком к небу. Всё вокруг было пропитано тем знакомым таинством ночи, которое, хотела я того или нет, всё ещё оставалось мне близким.

В отличие от него. От этого неуместно внимательного мага, который по-прежнему тащил меня за собой. О его мотивах я могла догадываться бесконечное количество времени, но всё равно бы ошиблась.

Да и имело ли это значение, если он вот так гладил мои спутанные волосы и своей силой почти полностью стирал боль?

— Пришлось пожертвовать временем ради безопасности, но завтра прибудем на место.

Данте едва уловимым жестом наложил заклинание тишины вокруг Евы. Простой штрих, но в нём была вся его суть: внимательный к деталям и упрямо заботливый. Он выждал паузу, думая, стоило ли атаковать меня в таком состоянии, но всё же в итоге спросил:

— Тебе ведь снился не обычный сон, верно? Я почувствовал вмешательство, но не смог сразу тебя вытащить.

И я невольно прикрыла тяжёлые ресницы, вновь осознавая, что сбежала от Тьмы только благодаря Данте. И тут же начала ненавидеть себя за это.

— Неважно. Бывало и хуже.

Попытка отвертеться трещала, как сгорающее полено.

— Эдель, ты же понимаешь, что я не смогу помочь, если ты сама этого не позволишь?

Просить помощи? Это казалось смешным и бессмысленным.

Я настолько была горда, что ненавидела оставаться в долгу. Потому и платила всегда по счетам даже тем, кто никогда не играл по правилам. Чтобы никто не посмел однажды поднять на меня взгляд и сказать: «Ты мне обязана».

— Может, мне важно самой во всём разобраться? И быть виноватой — тоже самой. Не хочу обременять тебя ещё большими проблемами, чем сейчас, — я сделала паузу и вновь подняла на него взгляд. — Ты ведь и сам не так прост, как хочешь казаться. Так ведь? Я чувствую, Данте.

И пусть мои слова были лишь слабым, охрипшим шёпотом девчонки в горячке, но всё же он прислушивался и так красноречиво молчал. Я понимающе усмехнулась и лишь добавила:

— Лучше помоги подняться. Кроме недомолвок, я ещё чувствую запах мяса. Вдруг смогу что-то запихнуть в желудок?

Данте не спорил, просто помогал, осторожно и молча. Я напилась всласть родниковой воды, но с крольчатиной дело шло хуже: пара крошечных кусочков — и желудок тут же подавал тревожный сигнал. Но я сжимала зубы и проглатывала. Даже в таких мелочах заключался мой выбор жить.

На этом мои подвиги слишком быстро закончились. Я упала рядом с магом — не с грацией, а как раненый зверь, что едва дошёл до логова. Тело тянулось к нему неосознанно, как растение тянулось к воде в засуху — вяло, но с диким желанием, чтобы стало легче.

Данте же был вовсе не против. То, как я легко льнула к нему ближе, укладывая на его плечо свою непутёвую голову, объяснялось новым приступом лихорадки.

— Знаешь, я тоже многое чувствую, что сложно облечь в слова, — произнёс он тихо, уткнувшись в мою макушку и глубоко вздохнув.

Я, балансируя между сном и реальностью, вполне серьёзно пробормотала в ответ:

— Это называется несварение желудка, Данте. Не стоит больше мариновать кроликов в незнакомых травах.

Его смех был заразителен, как чума. Я тоже улыбнулась сквозь сон, но всё же не выдержала, отключилась ещё до его ответа, с чувством тихого счастья где-то под рёбрами и глубже.

И пусть мне удалось отшутиться, но всё же что-то внутри напряглось, сжимаясь в комок неуверенности. Какой смысл было говорить о чувствах, когда быть со мной уже было риском? Я не хотела больше никого тащить в ту бездну, куда шагала сама.

Не тогда, когда мне уже назначили срок.

И я вовсе не ждала спасения из ниоткуда. Я в целом не верила в спасение от Тьмы, потому что знала: его не существует.

Но тут появился Данте и молча, ничего не требуя взамен, провёл нас с Евой через весь этот нелёгкий путь. Он взял на себя буквально все заботы о том, как нам добраться в конце концов до злополучной цели — города Грёз.

Именно в грёзах я и летала, пока Данте бился у огромных каменных ворот, некогда сдерживавших натиск вражеских армий. Сейчас же и они, и их стража напоминали лишь декорации: красивый, вылизанный фасад и пафосная пыль истории, оставленная для туристов и дипломатов.

Войны между королевствами давно стали невыгодны: когда главным врагом становилась нечисть, проникавшая сквозь трещины Тьмы, даже вчерашний противник превращался в союзника. Ведь страх смерти у всех был один.

Я, всё ещё в горячке, с серым лицом под стать волосам, хмурым взглядом и спутанными прядями, не внушала особого доверия местным властям. Впрочем, и они мне — тоже.

Но несколько тихих слов Данте и монета, блеснувшая в воздухе и ловко перехваченная хамоватым, но толковым парнем, сделали своё дело. Мы всё же попали в столицу нашего государства.

Я бывала в крупных городах и раньше: Мать считала, что я должна знать, чем пахла реальная жизнь — обычно дерьмом и грязью.

Только вот столица отличалась от всех мест, где я бывала ранее. Здесь даже вонь прикрывали благовониями, а улицы были выстроенными по лекалам маньяка-идеалиста: ни капли спонтанности, ни одного лишнего угла. Всё было выверено и «идеально».

Вокруг расстилались паутиной широкие улицы из серо-синего камня, словно вымытые дождём. Дома — высокие, нарядные, с витражами — казались раскрашенными пером художника.

Город знал, что прекрасен, и с удовольствием красовался перед нами. Он стоял на горе, будто высеченный гигантской рукой. Северная сторона холма была плотно застроена жилыми кварталами: аккуратными, но тесными, как клетки. Южная часть казалась просторнее, с более яркими красками, парками и милыми магазинчиками, тянувшимися каскадами вниз по склону.

Но всё это теряло значение, стоило взгляду подняться выше. Там, на самом верху, словно на пьедестале, возвышался королевский замок — связующее звено между двумя половинами города.

Беломраморные стены сияли под солнечными бликами, точно в калейдоскопе отражая свет защищавшего его заклинания, а тонкие башни прорезали небо с грацией шпилей храма. Вот только не сам замок приковал моё внимание, а то, что скрывалось за ним.

Море.

Синее, необъятное и бесконечно свободное. Оно расстилалось за замком, обнимая горизонт. И в расслаивающемся на лучи свете солнца рождалась иллюзия того, что замок вовсе не стоял на твёрдой земле, а парил в воздухе или в чьих-то сладких грёзах.

Я замерла, а мир словно сжался в одну точку — в это синее великолепие, в котором мне захотелось утонуть и раствориться без остатка.

— Как красиво, — прохрипела я чужим голосом, не отводя взгляда от линии, где небо сливалось с водой. — Мы же… мы же сходим на пляж, верно?

И, вероятно, что-то блеснуло в моих глазах, если даже напряжённый сейчас Данте нехотя усмехнулся, словно и сам наслаждался запахом соли. А потом, не глядя на меня, кивнул:

— Обязательно, но сейчас важнее попасть к моему наставнику, чтобы вылечить тебя.

После недолгой прогулки по главной площади, минуя узорчатые витрины и повозки, мы свернули в одну из боковых аллей. Город шумел и жил размеренной жизнью, но с приближением к нашей цели все звуки становились тише.

Пространство будто отступало перед тем, что высилось впереди: Академией Магии. Это было сердце города, его двигатель и, судя по взглядам прохожих, объект поклонения и страха. Белоснежные шпили, уходившие в небо, были окутаны серебристым свечением, которое то исчезало, то вновь вспыхивало, как дыхание живого организма.

И казалось, Академия решала не просто бытовые вопросы, она управляла городом. А горожане, избалованные её покровительством, принимали как должное, что маги решали здесь всё. Люди будто и не знали, что в других частях страны до сих пор моих неосторожных сестёр сжигали на кострах.

Оттого, когда за поворотом возникли кованые ворота с узором, напоминавшим сплетение рун и корней, моё горло пересохло.

Нас встречали двое крепких стражей — куда внушительнее тех, что были у ворот города. По их нахмуренным бровям было ясно: просто так нас не пропустили бы, даже если бы очень попросили.

Вот Данте и не просил — только твёрдо произнёс:

— Я к Марку. Эти двое со мной. Тед, займёшься лошадьми?

Голос его звучал так, будто возражения были невозможны. И действительно: ни один из солдат даже не дёрнулся.

— Как скажете, ваше высочество, — процедил один из вояк сквозь зубы с явным сарказмом. Парень с рыжеватым отливом волос спокойно взял под поводья уставших лошадей. И хоть взгляд его скользнул по мне, вслух он сказал совсем другое:

— Алистер просил передать, что будет ждать тебя у себя.

Я невольно следила за тем, как с каждой фразой парня менялись полутона настроения на лице Данте. Услышав имя незнакомца, он словно навострил уши, хотя при этом аккуратно помогал мне слезть с кобылы.

— Он уже знает о моём приезде? — голос прозвучал ровно, но внутри затаилась едва уловимая нота тревоги.

— Стражи доложили об этом, как только вы пересекли ворота.

И это заявление не понравилось ни мне, ни Данте, внезапно сцепившему зубы крепче. А я мрачно размышляла о том, кем на самом деле был мой спутник, раз о каждом его шаге незамедлительно докладывали высшим формам власти, но развить эту тревожную догадку мне не дали.

Данте, не найдя достойных ответов, тяжело вздохнул, глядя в мои глаза. А после тихо произнёс:

— Так надо.

Я непонимающе распахнула глаза и хотела спросить: что он имел в виду? Но в следующую секунду мой мир пошатнулся, как карточный домик — на счёт раз, два, три, — когда он подхватил меня на руки.

— Данте?.. — только и успела прошептать я, прежде чем невидимая волна заклинания накрыла меня с головой.

Я задыхалась не из-за заклятия, а от наглости, с которой он посмел без разрешения усыпить меня. Намеренно. Но я не успела даже зарычать в ответ: тело теряло тонус, а сознание гасло. А с ним — и доверие.

И пока я тонула в вязкой темноте его глаз, последняя мысль звенела в черепе, как треснувший колокол: если это была забота — почему она ощущалась как предательство?