Глава двадцатая: Мьёль

Мне кажется, что с каждым маленьким шажком, который я делаю по путаным дорогам своей памяти, погода вокруг меня стремительно меняется. Мир словно пустеет, из белого становится голубоватым, звенящим, словно я бреду внутри хрустального шара и лишь думаю, что свободна.

Это очень странно и в то же врем, неожиданно легко. Я словно безумец, который всю жизнь прятался от своих демонов, а потом осознал, что глубоко болен и нашел в этом облегчение. Я знаю, что моя душа сломана, и оттого даже дышать становится легче. По крайней мере теперь у меня появилась цель — идти вперед, пока все кусочки темного витража прошлого не встанут на свои места. И на этот раз я не позволю затуманить мой рассудок фальшивыми снами. Даже если правда будет мучительно горькой — я выпью ее до дна.

Дорога до озера занимает не так много времени. Возможно потому, что я коротаю ее, одновременно копаясь в собственной голове. Задача сложна и практически невыполнима, но тем она увлекательнее. Нужно отделить то что было на самом деле — и попытаться спрятать это так далеко, как только возможно. Этим оружием я смогу сразить своего врага — своего короля. И пусть боги помогут мне убить любовь к нему. Потому что, кажется, это единственная вещь на свете, против которой я бессильная.

В какой-то момент мне начинает казаться, будто за мной кто-то крадется. Останавливаюсь и озираюсь, но за деревьями нет никого. Возможно, это лишь кусающая за пятки реальность?

К тому времени, как я добираюсь до озера, погода превращается в настоящее ненастье: ветер рвет мои волосы, вколачивает в кожу убийственный холод. Я словно застываю, сама становлюсь льдиной, в которой каким-то чудом бьется сердце. И с каждой минутой оно бьется все медленнее и тревожнее.

Огромная гладь озера покрыта толстым слоем льда. Странно, что несмотря на снежную пургу, именно здесь нет и намека на белый покров, лишь прозрачная синеватая гладь, безупречная в своей чистоте. Ни царапинки, ни трещинки. Словно какое-то… волшебство.

Я спешиваюсь и отмахиваюсь от очередного приступа паники. Здесь никого нет, только моя потерянная заблудшая душа. Осматриваюсь, выискивая место, где видела Логвара. В своих снах или… в украденной реальности? Пытаться распутать этот клубок так тяжело, что голову сдавливают тиски. Я словно плавлюсь и застываю одновременно.

Толстый слой свежего снега скрывает все следы. Даже если какая-то часть тех событий была реальность и Логвар в самом деле привез меня сюда — мертвую? — сейчас об этом уже не узнать. Прошло несколько дней — слишком много, чтобы бороться с северными затяжными снегопадами.

Я замираю, пытаясь сосредоточиться. Я покидала замок в дождь. Холодный и совершенно несвойственный теперешнему времени года. И вязла в грязи, словно хромая доходяга. Или… нет?

Хочется со всей силы ударить себя или сделать больно каким-либо другим способом. Наверняка это бы отрезвило и привело в чувство. Я даже заношу руку для удара, но останавливаюсь в последний момент, потому что «она» возвращается.

— Посмотри в зеркало своей души, Мьёль, — говорит она. Не просит — требует и приказывает. И ее власть надо мной так велика, что даже мысль о непослушании режет меня сотней тонких острых, словно бритвы, ножей.

Я словно распадаюсь на кусочки и лишь огромным усилием воли удерживаю их друг возле друга. Это не продлиться долго. Я слишком глупо тратила время, и теперь его практически нее осталось. Нет права на ошибку, потому что — убеждена в этом всем сердцем — больше у меня не будет шанса отыскать примирение с терзающими мою несчастную душу призраками.

— Посмотри! — повышает голос «она» — и я торопливо иду вперед.

Выхожу прямо на озеро. Ноги не скользят, наоборот — меня будто тянет вниз. Ноги такие тяжелые, что каждый шаг отдается мучительной болью в коленях. И все же иду, потому что «она» следует за мной и хлещет по распахнутой боли своим невидимым беспощадным кнутом. Если я замешкаюсь, то обязательно расколюсь от очередного удара. На этот раз — никаких поблажек для северной сумасшедшей, возомнившей себя Белой королевой. Сегодня все откроется — или я просто перестану существовать. Все просто, ведь время сложностей давно прошло.

— Внизу, Мьёль, — наставляет «она». Дышит в ухо обжигающе морозным дыханием. — Посмотри вниз.

Я послушна, опускаюсь на колени и кладу ладони на лед. Там лишь темнота, и сколько бы я ни всматривалась, она никуда не исчезнет. В какой-то иступлено злости начинаю колотить кулаками. На что надеюсь? Не имеет значения. Уже почти готова сдаться, но «она» хватает меня за волосы и заставляет нагнуться так низко, что губы чуть ли не «целуют» прозрачную поверхность.

— Смотри… — шипит «она». — Увидь…

И мои глаза, наконец, начинают различать неясные контуры. Там, в полной черноте и пустоте, что-то есть. И меня тянет к нему, словно где-то в моей груди есть цепь, которую теперь наматывают на катушку и притягивают мое тщедушное тело, словно якорь. Упираюсь ладонями в лед, пытаюсь подняться. Мне почти удается, хоть звук собственных ноющих костей заставляет болезненно морщиться и слабо скулить. Я должна как-то перебороть это все.

— Достаточно просто смириться, Мьёль, — неожиданно миролюбивым, почти ласковым голосом говорит «она»… и правда раскрывается передо мной во всем своем ужасном обличии.

Потому что правда смотрит на меня с обратно стороны льда, и ее невозможно-синие глаза полны мертвого ужаса.

Я хочу убежать.

Я хочу скрыться от этого кошмара.

Я хочу забыть эту правду.

Я хочу не знать, что… мертва.

Боги, никогда в жизни я так сильно не сожалела о своей настойчивости. Потому что правда убивает меня снова всякий раз, как жажда жизни воскрешает для очередного вздоха. Сердце стучит все медленнее, покрывается коркой льда. Я прижимаю ладони к груди в бессильной попытке хоть немного согреть его сквозь собственную плоть. Даже зная, что это бессмысленно.

— Раслер… — зачем-то шепчу его имя.

Он не может меня услышать.

Что он натворил?

— Лишь ответил на твой зов, — печально отвечает «она» на мой невысказанный вопрос.

Я медленно оборачиваюсь — и вижу «ее».

Вижу себя.

В том же богатом наряде, в котором покоюсь под коркой льда.

«Она» грустно улыбается, поворачивает голову — и я вижу огромную кровавую рану в белоснежных спутанных волосах. Ее боль отражается во мне, заставляет прикоснуться к тому месту, куда меня якобы «стукнула копытом лошадь».

— Не было никакой лошади? — спрашиваю я.

«Она» согласно кивает.

— Логвар убил меня? — Этот вопрос пронает меня насквозь. Чувствую себя бабочкой, которую насадили на раскаленную булавку, но которая по странной воле Богов осталась жива.

— Они все убили тебя, — поправляет «она».

Они?

— Мьёль…

Его голос. Здесь. Так близко, что сердце делает последний удар, прежде чем замереть для моего короля.

— Откуда ты? — спрашиваю я, боясь обернуться.

— Разве это имеет значение? — вопросом на вопрос отвечает он. — Что ты здесь делаешь?

Я медленно, боясь развалиться на осколки, поворачиваюсь.

И стону от боли. Умираю снова и снова, глядя на то, чем стал мой возлюбленный.

Его лицо покрыто тонкой паутинкой черных сосудов, глаза сверкают мертвым безумством. Они еще более сиреневые, чем раньше, как будто внутри него появилась какая-то новая, более разрушительная сила.

Он одет в одну сорочку и, кажется, совершенно не мерзнет, хоть вокруг нас бесится северная зима.

— Зачем ты вернул меня? — Вопрос застревает в горле, замерзает до состояния куска льда, который напрочь лишает меня возможности говорить.

— Это не имеет значения, Мьёль, — говорит Раслер.

— На этот раз я хочу ответов, мой король.

— Ответы — это лишь ключи к дверям в другую реальность. Они ничего не меняют. Они ничего не решают для нас.

— Для меня они решают все.

Я решительно настроена довести этот разговор до конца, узнать так много, как смогу, даже если ради этого придется сделать ужасные вещи.

Раслер горько усмехается и мягкой походкой направляется ко мне. Я предупреждающе выставляю вперед руку. Пальцы покрыты инеем, и его, как ни старайся, не стереть. Он словно часть меня. Часть той боли, которая выросла внутри, и которая свела меня с ума.

— Ответь или, клянусь, я тебя убью.

Мне противно за эту бессмысленную угрозу. Мы оба знаем, что мне ни за что не выполнить угрозу.

— Я уже мертв, Мьёль, — совершенно безразлично заявляет Раслер. — Осталось совсем немного, но я трачу драгоценные часы на какую-то бессмыслицу. Ты правда желаешь этого? Говорить о том, чего уже не исправить и не изменить?

Я не желаю.

Я кричу от удушливой пытки собственной любовью.

Что бы ни натворил этот мужчина — я принадлежу ему. И я готова умереть вместе с ним. Снова.

— Иди ко мне, моя Белая королева, — предлагает он. Не просит, но дает мне время решиться на этот шаг. — Не делай меня пустым.

Мне не нужны долгие раздумья и потуги делать вид, будто я стою перед сложным выбором. Мы оба знаем, что между нами существует незримая связь. Вероятно, всему виной его теургия, которая уже давно часть меня самой. Так или иначе, но Раслер в моих мыслях и он знает, что единственное, чего я страстно желаю в эту минуту — чувство принадлежности ему.

Я делаю всего шаг — и он подхватывает меня. Крепко прижимает к груди, улыбается мне в макушку. У меня так много непролитых слез, что, кажется, могу плакать бесконечно.

— Не стоит горевать о том, чего уже не исправить, Мьёль, — читает в моих мыслях Раслер.

Он прав, как всегда.

Прижимаюсь к нему всем телом, растворяюсь душой. Он — моя жизнь. Мое сладкое проклятье, для которого я открыта всем сердцем. Мой король и мой муж, мое наказание и прощение. Моя единственная надежда на успокоение.

— Я не дам тебе умереть, — шепчу я в складки его сорочки на груди.

— Ты должна, Мьёль, — отвечает он. — Ты властна над многими вещами в Северных просторах, моя Белая королева, но я отдал себя Костлявой, и в ее мертвом царстве все подчинено лишь ее воле. Нет смысла сражаться с непобедимым противником. Я давно обречен и приму свою участь с радостью.

Я упрямо мотаю головой, и ему приходится поймать мое лицо за подбородок. Сиреневый взгляд прекращает попытки сопротивляться, в нем тонут все мои печали и горести. Странно, но сейчас прикосновения Раслера куда более болезненные, но они доставляют мне настоящее удовольствие. Словно безумная тянусь к нему, вставлю на цыпочки, чтобы прижаться щекой к его ладони. Он режет, убивает и воскрешает одновременно.

— Я люблю тебя, моя Белая королева, — шепчет мой умирающий возлюбленный. — Так сильно, что тяжело дышать. И мне так жаль, что я осознал это слишком поздно для нас обоих.

— Ты не пойдешь ни к Костлявой, ни к любой другой богине или богу! — Мой крик стынет на губах, и Раслер стирает его поцелует.

Мы наконец-то становимся одним целым.

«Закрой глаза, Мьёль», — слышу его голос у себя в голове. Покоряюсь, ощущая себя лепестком на ветру.

Его поцелуй — моя бесконечность. Я готова умирать и воскресать снова и снова, если после каждого возвращения у меня будет сладость и горечь его губ. Это больше, чем любовь. Мы связаны болью, у нас — одни на двоих сломанные крылья. И даже если мы самые ужасные люди на всем белом свете — наша любовь самое прекрасное, что когда-либо рождал этот насквозь прогнивший жестокий мир. Потому что в ней мы находим себя.

— Мне так жаль, что у нас почти не осталось времени, — говорит Раслер, покрывая поцелуями мои заплаканные глаза. — Мне так жаль, что мои сны никогда не станут реальностью.

Я молчу, потому что знаю: стоит открыть рот — и на этот раз я действительно уничтожу все вокруг. Во мне так много противоречивых чувств, что достаточно одного крохотного толчка, чтобы вся эта шаткая конструкция полетела в пропасть, а вместе с ней — и все Северные просторы.

Потому что я — Белая королева.

Потому что я отравлена злостью слишком глубоко. И даже могущества Раслера недостаточно, чтобы окончательно исцелить меня. Но мы пытаемся, он и я. Стараемся держаться друг за друга, зализывать раны на своих телах, чтобы украсть у смерти еще хотя бы несколько часов.

— Я не дам тебе уйти, слышишь?! — в отчаянии бормочу я, даже не пытаясь узнать в треснувшем вое собственный голос. Беспомощность, бессильная злоба исказили его до неузнаваемости. — Я убью саму Смерть. Веришь?

— Верю, — потихоньку смеется мой король.

И его вынужденная ложь ранит куда больнее, чем осознание того, что я умерла и вернулась к жизни. Мне больше не за что держаться. Мне больше не из-за чего жить. Если в этом мире нет места для таких, как мы, то не лучше ли его… уничтожить?

Воображение живо рисует скованную льдом равнину, обледеневшие дома с уснувшими вечным сном ледяными младенцами. Ни шороха, ни звука, лишь одиночество, в котором ни одна живая душа не помешает мне наслаждаться печалью.

— Это — не ты, — вторгается в мои мысли Раслер. — Мьёль, которую я люблю, не такая.

Мне почти хочется рассмеяться ему в лицо и сказать, что он вообще ничего обо мне не знает, но мир вокруг нас стремительно темнеет. И светлеет, и снова тонет в непроглядной черноте. Раслер стискивает меня еще сильнее, а я отчаянно хватаюсь за него, боясь потеряться в этом круговороте. Стоны и мольбы о благословенном избавлении покоем обрушиваются на нас, будто лавина. Сквозь бурный поток голосов я с трудом различаю тихий вымученный шепот Раслера:

— Борись с ними, моя Белая королева. Это лишь мертвецы в Грезах. Они ничего не могут тебе сделать.

И я борюсь. Выколачиваю их из своей головы, мысленно представляя себя ледяной глыбой, что плавает в океане со времен сотворения мира. Я крепка и нерушима, о меня разбивается даже ненасытный северный ветер, а уж какие-то тщедушные бестелесные мертвецы и подавно.

Кажется, Раслер посмеивается, потому что его грудь мягко урчит у меня под ухом.

Я с облегчением перевожу дух, когда открываю глаза и вижу, что мы снова там же, где начали — на ступенях замка моего отца.

Замка, от которого не осталось почти ничего.

Замка, который был разрушен… сто лет назад.

— Истина ранит сильнее всего на свете, — печально говорит Раслер.

И не противиться, когда я освобождаюсь из его объятий.

Эти ступени, что покрыты пеплом и снегом, ведут в пустую арку моей собственной жизни. Мне кажется символичным, что сейчас здесь нет дверей, как нет и большей части стен. Окна взирают на меня пустыми глазницами, а воронье приветственно хлопает крыльями, встречая свою Королеву мертвецов.

— Я вернулась, — шепчу незримым и пока еще туманным воспоминаниям. — Я готова пройти этот путь до конца.