Глава двадцать первая: Мьёль

Я помнила себя замкнутым ребенком, который боится даже собственной тени. Всю жизнь мне казалось, что в пустой комнате со мной рядом постоянно кто-то есть. Однажды, когда я пожаловалась на это нашему жрецу, тот сказал моей матери, что я одержима древними духами и меня нужно посадить на хлеб и воду и молитвами вытравливать из души зло.

Тогда мне было шестнадцать.

И тогда впервые случилось то, что изменило всю мою жизнь.

* * *

В комнате холодно. Голод сжигает мои мысли, мешает сосредоточиться на благочестивых словах покаяния и прошения к Богам.

— Простите… Укажите путь заблудшей душе… — иступлено шепчу я, думая лишь о том, что шепот глушит голодное урчание. Сглатываю пресную слюну и продолжаю, будто заведенная: — Простите… Пощадите…

За дверью раздается шорох. Замираю, слова стынут на губах. Желудок поднимается к самому горлу. Боги, пусть это будет моя сумасшедшая мать! Пусть она сжалится надо мной и принесет мне хотя бы куриного бульона или рыбьей похлебки. Чего-нибудь, пока я не сдохла и пока не дошла до той точки отчаяния, после которой глоданые собственных пальцев уже не кажется безумием.

Дверь потихоньку открывается. Я ловлю себя на том, что ползу на коленях, готова, если потребуется, униженно выпрашивать даже кость. Я слишком голодна. Сколько дней прошло с тех пор, как я выходила на улицу? Говорила с людьми? Я сбилась на третьем десятке. Меня навещает лишь служанка — трижды в день, чтобы помочь мне вымыться и убрать комнату. За то, что пыталась со мной заговорить, ей отрезали язык. Мать убедила отца, что злой дух, терзающий мою плоть, затуманил ей разум. Помню крики несчастной девчонки, когда ее прямо под окнами моей комнаты-темницы привязали к столбу и отрезали язык. Она лишь на пару лет старше меня. Я колотила по стеклу, требовала отпустить ее и взять взамен меня, но в ответ мать лишь погрозила мне пальцем — и, величаво неся корону на голове, ушла. С тех пор девчонка даже не смотри в мою сторону — вероятно, ей пригрозили выколоть еще и глаза.

— Мьёль… — раздается шепот.

— Логвар? — Подползаю еще ближе.

Он медленно входит внутрь, держит палец около губ, призывая меня молчать.

Я согласно киваю, глотаю слезы радости, потому что в руках моего брата тряпичный сверток, от которого раздается оглушительный аромат выпечки.

— Сука уснула, — зло шипит куда-то себе за спину мой старший брат. Поворачивается ко мне, становится на колени и протягивает свой дар. — Ешь осторожнее, Мьёль. Здесь немного, но я буду приносить больше.

Нюх не обманывает меня: в свертке еще теплые кукурузные лепешки, немного овечьего сыра, вяленая оленина. И сочное яблоко в форме сердца.

Собственные слезы солят еду, которая попадает мне в рот. Я кусаю ее вместе с пальцами, смеюсь и плачу, и снова смеюсь. Логвар сидит рядом и гладит меня по волосам.

— Потихоньку, Мьёль, и не шуми, — шепчет брат, то и дело оглядываясь в сторону двери.

— Спасибо, — с набитым ртом бормочу я. Уговариваю себя жевать медленнее, не нагружать желудок большими кусками пищи — и все равно проглатываю слишком много.

— Я приду к тебе завтра, Мьёль.

Логвар обнимает мое лицо ладонями, стирает большими пальцами слезы со щек. Улыбается. Он слишком красив, мой старший брат. Его волосы лишь на немного темнее моих, а глаза похожи на штормящее море. Наследник трона Северных просторов, первый жених и первый красавец. Он старше меня на семь лет, крепкий и сильный, такой широкий в плечах, что запросто убил в прошлом году медведя голыми руками.

Логвар — все, о чем может мечтать любая девушка в мире.

— Спасибо, спасибо… — шепчу я, ныряя в его штормовой взгляд. — Ты не забудешь о своей маленькой сестричке Мьёль? Правда?

— Никогда, — обещает он.

На миг мне кажется, что он хочет сказать еще что-то, но Логвар поднимается и быстро, насколько это возможно, чтобы не создавать лишнего шума, выходит. Конечно, нашей матери не хватит всех слов северного языка, чтобы убедить отца наказать Логвара за сострадание к «демонам Мьёль», но мы с ним знаем, что она вполне может забить меня до смерти за то, что «демоны Мьёль» пытались совратить наследника трона. Поэтому мы осторожничаем.

В эту ночь я впервые за долгое время сплю долго и сладко, а весь следующий день усиленно корчу голодную и безумную Мьёль. Мое сердце трепещет от малейшего шороха за дверью, ожидание тянется безумно медленно.

Когда за окном вспыхивает яркая, как никогда, серебристая полная луна, приходит Логвар. На этот раз он приносит немного бульона в глиняном горшке и маленький кувшин вина, и даже пару кружек.

— Сегодня внизу праздник, приехала куча гостей, — поясняет он в ответ на мой удивленный вопросительный взгляд. — Не до тебя.

Я все еще голодна, но теперь ем чуть медленнее и тщательно прожевываю каждый кусочек. Логвар наливает вино в кружки и протягивает мне одну. Делаю жадный глоток и захлебываюсь кашлем. Горло обжигает крепость сладкого хмеля. Шиплю, как дикая кошка — и Логвар быстро придвигается ближе, чтобы обнять меня и вдавить мою голову себе под подмышку.

— Тсссс, дурочка, — шепчет он с легким смешком.

— Слишком… крепкое! — громким шепотом возмущаюсь я, смахивая слезы в уголках глаз.

— Я совсем забыл, что моя сладкая Мьёль еще не пила ничего забористее яблочного сидра, — продолжает насмехаться он.

Я отстраняюсь, хочу сказать какую-то колкость, а вместо этого вижу лишь его веселые глаза. Сегодня в них так много тепла, что кажется, брат украл луч солнца из Теплых земель.

— Еще хочу, — требую упрямо.

— Куда тебе, будешь хмельная.

— Хочу!

Я наклоняюсь вперед, хватаю его за грудки и пытаюсь изображать грубую северную воительницу. Логвар поддается, падает на спину и вот уже я сижу верхом.

В комнате становится жарко. Брат тяжело дышит, я кажусь такой маленькой на нем, словно лань рядом с пещерным медведем. Лунный свет выбелил его волосы до цвета богатого серебра, превратил глаза в расплавленную ртуть. Я не могу не смотреть в них, хочу нырнуть, насладиться глубиной.

Он приподнимается на локте, тянет руку и мягко поглаживает мой подбородок указательным пальцем.

И я шарахаюсь в сторону от пронзающей голову мысли. Затравленно ползу в угол, чтобы вжаться в него спиной. Логвар что-то говорит мне, но я закрываю уши ладонями, стучусь затылком о стену, и затравленно шепчу:

— Боги, пожалейте меня… защитите от духов зла… Убейте… Избавьте от проклятья…

Я — грязная, порочная, сумасшедшая, одержимая.

Мать права — мне лучше пойти на костер.

Ведь мысли в моей голове — самый страшный грех.

Ведь я желаю своего брата так, как женщина желает мужчину.

— Убирайся! — кричу я. Голова болит, я чувствую, как кровь струится по затылку и шее, стекает за воротник. — Воооон! И больше никогда не приходи!

Он протягивает руки, пытается обнять меня и успокоить, но в ответ я со всей силы впиваюсь ногтями ему в лицо, царапаюсь, как дикая. Кричу какие-то гнусности, отчаянно надеясь лишь на то, что ему хватит силы духа свернуть мне шею.

Но Логвар отступает, смотрит на меня с тоской, от которой сердце разламывается на множество осколков, и каждый пронзает меня изнутри.

Я — Мьёль Грязная, истекаю собственными пороками.

* * *

В день моего семнадцатилетия Логвару привезли жену.

Я стою на крыльце вместе с остальными домочадцами, одетая в простое платье без намека на украшения. Щурюсь на ярком солнце и пытаюсь угадать, какая из трех девушек, что только что спешились со своих лошадей, должна стать его невестой.

Все три невообразимо красивы: темноволосые, темноглазые, с пышными бедрами и полными грудями. И в то же время — статные, рослые.

— Хорошие кобылки, — негромко комментирует их приезд моя мать. Она никогда не выглядела такой довольной. — Сразу видна крепкая кровь. Тора подарит ему крепких наследников.

Я улыбаюсь через силу.

Я плачу невидимыми слезами, когда брат спешивается и протягивает руку самой рослой из девушек. Она одета в мягкую выбеленную шерстяную тунику, ее волосы отливают синевой, а пояс украшен золотом, серебром, янтарем и ледяным осколком в форме яйца. Они улыбаются друг друга так многозначительно. Она что-то негромко говорит, и Логвар наклоняется, чтобы расслышать. Я начинаю дрожать, когда вижу, что губы мерзавки касаются его уха.

Дрянь. Грязная тварь.

«Мы убьем ее», — шепчет голос, что ходит за мной по пятам.

— Нет, — одними губами отвечаю я.

«Лгунья», — смеется голос и умолкает до вечера.

Праздник по случаю моего дня рождения, но я на нем — самый кислый гость. Мне ничего не хочется: ни пить заморские вина, ни смаковать сладкие фрукты из Теплых земель. Музыка оглушает, а гомон голосов бередит головную боль.

Все на что я способна — смотреть, как проклятая темноволосая красотка шаг в шаг следует за моим братом. И все его улыбки — лишь для нее. Я бы душу вынула и бросила к его ногам за один только взгляд, но Логвар будто не замечает меня. Еще бы, ведь рядом с такой, как Тора, я выгляжу просто костлявой белой тенью.

— Я желаю танцевать со своей невестой! — выкрикивает мой брат. И притопывает ногой, когда музыканты начинают играть веселую мелодию.

Они выходят в центр зала. Тора кладет пальцы в его большие мозолистые ладони.

Я стискиваю челюсти до хруста за ушами.

Логвар увлекает ее в танец, то приближает к себе, то снова отталкивает, отчего щеки Торы покрывает румянец. Она влюблена в него по уши — это видно невооруженным взглядом. И Логвар, кажется, тоже увлечен ею. Наши родители не скрывают радости из-за такого благословенного совпадения.

И лишь я — грязь на задворках этой идиллии.

«Мы убьем ее», — сладко обещает голос.

И я испытываю облегчение, ведь больше нет нужды притворяться.

— Убьем, — безмолвным шепотом говорю я, выстраивая в голове сладкий план мести.

Я не имею права любить своего брата, моя любовь — соцветие порока. Но я не отдам его никому. В конце концов, мы состаримся вместе, объединенные своим одиночеством.

Все кажется таким простым и понятным, что я впервые за год с того дня, как осознала свою любовь, не испытываю стыда за непотребные чувства.

Раздобыть яд не составляет труда. В соседней деревне старуха продает его за увесистый мешочек серебра: пересчитывает тяжелые монеты с чеканным профилем моего отца, пока я разглядываю стеклянный флакончик. Внутри всего пара капель, меньше глотка, но сморщенная травница клянется, что этого достаточно, чтобы остановить сердце быка. Если она обманет, я вернусь и сожгу ее хижину.

С момента дня начинается отсчет последним дням жизни Торы. Неделю я старательно корчу из себя дурочку: прихожу в ее комнату, приношу подогретое с пряностями вино и выслушиваю бесконечную болтовню о том, как хорош мой брат. «Ох, Мьёль, Логвар такой выносливый в постели! — с придыханием говорит эта шлюха и поглаживает себя по животу. — Уверена, после того, как он каждую ночь седлает меня, здесь уже целый выводок будущих принцев!» Я глотаю ненависть. Вот она, моя плата за любовь — отрава признания. Меня убивает сама мысль о том, что Логвар касается тела другой женщины, что он обнажается перед ней и они делают то, о чем мне не позволено даже мечтать.

Через десять дней я подливаю отраву в вино.

Уже в комнате разливаю его по кубкам, протягиваю один ей и делаю глоток.

Она жадно выпивает все до капли, очевидно пребывая в приподнятом настроении.

Улыбается — и начинает кашлять.

Я выплевываю вино на пол и наслаждаюсь тем, как темноглазая змея царапает себе глотку. Подхожу ближе, чтобы она видела триумф на моем лице, и шепчу:

— Он мой, шлюха Тора. Только мой!

Ее взгляд соскальзывает куда-то поверх моего плеча, и я слишком поздно соображаю, что в комнате есть кто-то еще. Я так увлеклась наслаждением ее страданиями, что потеряла бдительность.

Поворачиваюсь — и столбенею.

Логвар стоит там. Мрачный, хмурый, как пасмурное утро перед снежной бурей.

Тора тянет к нему руки, медленно опускаясь на колени. Кровь течет из ее носа и рта, кашель превращается во влажное бульканье.

— Значит, твой? — хриплым, рвущим мое несчастное сердце голосом, спрашивает он.

Я поднимаю подбородок, облизываю губы. Если там остался яд — мне не жить. Но… теперь уже все равно. Он скажет, что я натворила. Меня, скорее всего, замуруют в подвале под храмом, чтобы мой дух нашел свое успокоение под печатями в полу и стенах.

— Помоги, — молит умирающая Тора, но Логвар даже не смотрит в ее сторону.

Он ждет моего ответа.

— Ни одна женщина не получит тебя, — зло, обнажая израненную душу, отвечаю я.

— Почему? — требует он.

И, не дождавшись ответа, приближается ко мне. Ладонь брата такая большая, что запросто обхватывает мою шею. Сжимает, крадет воздух. В моих легких разгорается настоящий пожар. И мне мучительно приятно от того, что смерть настигнет меня от его руки. Не хочу в склеп, не хочу в камень. Не хочу умирать медленно и мучительно, хочу погаснуть быстро, как падающая звезда.

— Потому что ты — мой, — шепчу, улыбаясь в предсмертном вдохе.

— Моя сладкая Мьёль, — шепчет он и вместе с поцелуем вдыхает в меня жизнь. — Моя… Моя до самой смерти.

Мы иступлено целуемся. Сливаемся, как две змеи, которые вонзают друг в друга зубы, ходя по острой ядовитой грани порока.

— Будьте… прокляты… — на последнем вздохе хрипит Тора.

И подыхает, как падаль.

— Ты нарочно меня изводил, да? — злюсь я, царапая брата по груди. Инстинктивно хочу избавить его от одежды и пройтись пальцами по коже.

— Надеялся, что ты не выдержишь, — сверкая дымными глазами, признается он. И больно щипает меня за задницу. Прижимает так крепко, что я чувствую твердость в его штанах.

Я — Мьёль Грязная. И я наслаждаюсь каждым оттенком своей порочной любви.