Глава 7. Ты не слыхала? Ветер, наверно, знает, что она там шептала
Дмитрий, Русина
Картины из преддверья ада.
Дмитрий был атеистом. Последние лет так… да с детства он им был! Еще с того момента, как застал священника со своей матерью в интересной позе. Какая уж тут вера, когда воплощение оной изменяет жене, пользует прихожанок, не брезгует взятками…
А потом жизнь так замотала-закрутила, что в церковь Дмитрий мог наведаться только по работе. Прикинуть, как расположены опорные колонны, какой фундамент, сколько взрывчатки надо, куда ее лучше заложить…
Но сейчас вспоминались те, детские страхи. Те рассказы из Книги Творца. И ужас к горлу подкатывал.
Темный, мрачный…
Трупы.
Много трупов, которые не успевают убирать. Мужчины, женщины, дети…
Вороны. Много ворон. Жирных, отожравшихся на падали. Они сидят на крышах домов, на заборах, они мерзко каркают, подчеркивая разруху и запустение…
Вооруженные люди.
Не так чтобы много, но они расхаживают по улицам, посверкивая некогда белыми, а теперь грязно-серыми тряпками на рукавах.
Символ Освобождения.
Выбитые окна, заколоченные двери домов…
Звенигород, яркий, веселый, красочный, чуточку легкомысленный, как двадцатипятилетняя кокетка – «Я ведь хороша, не правда ли?» – превратился в старую каргу. Жуткое чудовище из жутких сказок.
Люди…
Есть и живые. Не освобожденцы. Кто-то прячется, кто-то просит милостыню, кто-то…
Дмитрий сунул руки в карманы.
В этом городе он задержится. Поработает… не для Валежного, просто – из… из чего?
Не сострадания, не милосердия. Но те, кто сотворил такое… должны ли они жить? Можно возразить многое. И что отречение Петера инициировали его же министры, и что освобожденцы просто подняли то, что валялось, и они просто не справляются пока, и переходный период…
А вот вас бы носом! В нечистоты на мостовой!
В труп старухи с выклеванными глазами. Явно упала и уже не могла подняться, сил не хватило… а судя по дорогому пальто, она была не из бедных.
В…
– Документики попрошу!
В патруль освобожденцев. Стоят тут, два здоровых лба. Сытых, довольных жизнью, смотрят, словно им ничего не угрожает… надо разочаровать. Но не сразу, нет.
– Какие именно? – невинно уточнил Дмитрий. – Паспорт?
– Разрешение на проживание в Звенигороде с отметкой комендатуры, – ухмыльнулся тот, который постарше. – Ну и паспорт, да…
Дмитрий откровенно поднял брови:
– Я похож на гулящую бабу?
Раньше такое разрешение тоже требовалось. Так называемый «розовый билет» выдавался гулящим девкам. Но сейчас? Что за бред?
Парни заржали уже вовсе откровенно. Дмитрий рассматривал их спокойно, даже с интересом. Бояться? Кого, этих двоих? Тот, что постарше, явно сидел. Видно же…
По синим татуировкам на руках, по цепкому взгляду, по тому, как держит оружие, нож ему явно привычнее винтовки. Младший – тот вообще из крестьян. Тоже руки выдают. Мозолистые, натруженные, на земле работать – не бумажки перекладывать. Тут и походка особая будет, и осанка…
Поди походи за сохой да за скотиной.
– Теперича такие бумажки всем требуются, – разъяснил старший, отсмеявшись. – Ты, мил-человек, пошел бы в комендатуру, получил бы там вид на жительство, да и жил себе спокойно.
– Могу и сходить, отчего не сходить? – согласился Дмитрий. – Куда?
– Давай, дяденька, мы тебя проводим? – предложил младший.
– Давайте, – согласился Дмитрий.
– Прошу, – показал старший.
Дмитрий сделал несколько шагов по улице, освобожденцы сопровождали его, потом уточнил, куда дальше, свернул в переулок…
Не ждал бы подлости – так и закончил бы там диверсант свою историю. Но Дмитрий был уверен, что спокойно ему пройти не дадут. И дождался.
Ножа под ребро в темном переулке, или подворотне, или где там эти сволочи поудобнее место найдут, чтобы труп обобрать… наивные!
Митя качнулся вперед, ушел от ножа, перехватил вытянутую в движении руку – и одним резким движением сломал ее об колено. Вой старшего показал, что все сделано верно.
– Т-ты это… н-не балуй…
Младший попытался вскинуть ружье, но Митя с подонками отродясь не церемонился. И влепил ему с размаху. Сначала по руке, потом в живот, а потом просто подошел и добил. Коротко, расчетливо, ударив ножом в горло. Чтобы не кричал, и так нашумели.
Паренек обмяк, и Митя обратил внимание на второго. Уголовник еще от перелома не оправился, больно же, когда кость – пополам, но уже пытался отползти. Зря.
Митя потыкал его ногой.
– Расскажешь, что спрошу, – жить останешься. Расскажешь?
Еще бы он не рассказал. Из уст Сиплого, так звали негодяя, полились целые потоки информации. Пусть перемешанные с грязью, пусть кое-как выраженные, Митя умел работать с чем и с кем угодно.
А информация оказалась неутешительной.
Власть в Звенигороде была. Была даже в его окрестностях. Освобожденцы старались навести порядок… как они его понимали. То есть указания раздавали не самые глупые.
Ввести патрулирование улиц, к примеру, раздавать хлеб, хотя и понемножку, наладить сообщение…
Подвело исполнение. Можно ввести патрулирование улиц, но если в патруль входят такие, как Сиплый, понятно, что работать они будут в свой карман.
Можно раздать хлеб честно, а можно и себе урвать малую… немалую толику.
Можно честно проверить документы и отпустить человека, а можно и вот так. Завести куда-нибудь в тихое место и прикончить. Потом обобрать труп – и пусть валяется в канаве. Много их тут таких… валяется.
Знал ли об этом Пламенный? Конечно, знал! Он же не дурак! Но… ему-то ничего не угрожало! А остальным… будем считать это платой за его, Пламенного, безопасность. Ведь кто шел в Освобождение? Крестьяне вчерашние. Уголовники всех мастей и видов, те, кто был по какой-либо причине недоволен властью… да, таких было много. Но причины у всех были разные. А если в связке окажется какой-нибудь прекраснодушный идеалист и вот такой «Сиплый», кто будет управлять?
Понятно, не идеалист.
Митя слушал внимательно. Запоминал количество патрулей, улицы, по которым они ходят, частоту пересменок, вооружение… ему это для работы пригодится.
Сиплого он потом добил. Уголовник пытался умолять, потом дернулся, но было поздно. Митя никого миловать не собирался. Не стоит оставлять живых свидетелей.
А пока надо найти себе жилье на несколько дней. Как-то переночевать, поесть…
И присматривать себе местечко под склад. Скоро прибудет его заказ. А там и за работу…
Сергей Цветаев, Швейцария
Сережа Цветаев лежал и смотрел в окно.
Ему было грустно и тошно. Врачи и медсестры выполняли любое его желание. Бегали вокруг на цыпочках, кланялись чуть ли не в пояс…
Наверняка мать платила бешеные деньги за каждый день его пребывания здесь.
А толку?
Недавно он подслушал разговор двух сестричек.
Забавно. Швейцария, частная клиника, бешеные деньги и такая же бешеная охрана, тайна имени, диагноза и полная конфиденциальность всего прочего.
И что?
Все одно медсестрички сплетничают.
Вот и эти две свистушки обсуждали именно его. Сережа знал французский язык, может, и не сошел бы за своего во Франции, но объясниться мог. Он понимал, его понимали… давно это было. Кажется, в другой жизни.
К языкам у него были хорошие способности. Жаль, куда-то все ушло… сам виноват. Все пролюбил, прогулял, проширял…
Смысл беседы был прост.
Девушки размышляли, что у него раньше откажет, и жалели молодого парня.
Печень, почки, сердце… наркота очень неплохо подсадила ему все органы, но вот это – особенно… Инфаркт.
Или почки откажут напрочь, или печень наконец помрет… Или тромб какой оторвется? Сосуды-то вообще никудышные, может, и сосуд лопнет…
Сережа это сам понимал. И было ужасно грустно. Чем-то его накололи таким, что боли он не испытывал. Да и реальность – словно под местным наркозом. Как-то заторможенно…
Жизнь – прошла.
Мысль оставляла на языке горечь.
Жизнь прошла, а что он в ней сделал? Мечтал ведь изучать растения, собрать гербарий на Амазонке, может быть, найти что-то новое… кому, как не Цветаеву, и заниматься цветами?
И все куда-то ушло.
И вспомнить толком нечего.
Пьянки и гулянки? На которых все лица сливались в одно, все бабы были одинаковы…
Яна.
Сережа помнил, как они познакомились. Помнил каждую минуту.
И как у них впервые случилось – тоже.
Он себя считал крутым парнем, самцом, в постели с которым каждая поймает оргазм просто от счастья. Обнимет – и готово!
Это же ОН! Он снизошел до дурехи!
А Яна этого почему-то не поняла. Ей было больно. И кровь была… а он себя чувствовал ужасно гордым! Он у Яны первый!
Понимаете?
Первый. По-настоящему!
Потом ей стало хорошо с ним, но это уже потом. А еще потом…
Беременность.
Кто из них был неосторожен? Он? Яна? Вроде бы предохранялись с двух сторон. И таблетки Яна пила, которые ей подобрали после сотни анализов в частной клинике, и он старался не забывать волшебные изделия.
И все равно…
Не убереглись.
А дети ему были не нужны. Сережа хотел еще пожить для себя. Ну хоть годика три-четыре! Потом-то понятно, можно и родить…
А пока – зачем?
Куда с детьми на Амазонку?
Примерно это он Яне и сказал. А что такого? Миллионы баб и залетают, и делают аборты, и не делают из этого никакой трагедии! И рожают потом как кошки!
Тоже мне, проблема!
Но Яна ТАК смотрела… словно у нее на глазах Сергей превращался в аскариду. Или бычьего цепня.
Конечно, Сережа оскорбился!
Он!
Эту деревенщину!
В люди вывел, человеком сделал, обул-одел… и такое отношение?! Знаешь что, дорогуша? Иди на фиг! А одумаешься, так придешь. Дорогу помнишь?
А Яна взяла и пошла.
Взяла академический, ушла из института и от Сережи ушла, как отрезала…
Сережа не хотел сейчас лгать себе. Нет, не сейчас и не здесь. Не после того звонка.
Когда Яна ушла, он обиделся. И решил ей что-то доказать. Может, что прекрасно проживет без нее. Может, что она еще пожалеет.
Может…
Может, кинься он тогда ей в ноги, простила бы? И повернулась бы судьба иначе? Теперь уж не узнать. Никогда не узнать.
Да и сам он не знал, что заставило его пуститься во все тяжкие. Вседозволенность и безнаказанность? И это тоже, безусловно! Да у него таких, как Яна, сотни будут! Причем – сотни тысяч!
А оказалось…
Он даже не знал, что Яна родила сына. Не интересовался.
Или – не интересовало?
Сначала что-то доказать хотел, потом закрутило, а когда перешел на наркоту, и вовсе ни до чего и ни до кого стало… так все и рухнуло в пропасть.
И он тоже…
А что он может сделать для Яны?
Для сына?
Ну хоть бы что-то…
На память пришел сюжет какого-то фильма, виденного уже очень давно. В котором герой, умирая от рака, записал для будущего ребенка видео с собой в главной роли. Разговаривал с ним с экрана, ну чтоб сын хоть как-то отца знал…[18]
Может, и ему так сделать?
Хотя бы попробовать?
Сережа протянул руку к кнопке и вызвал медсестру. Сообщил о своем желании.
Та подумала и вызвала доктора.
Моложавый мужчина лет пятидесяти долго смотрел показания приборов, о чем-то думал…
– Серж, вы понимаете, что эти записи не будут иметь официальной силы?
– Мне и не надо. Но пусть сын хоть меня увидит живым. И запомнит…
– Хорошо. Полагаю, мы сможем вам помочь. Регина, пожалуйста, обеспечьте камеру, внешний вид… за пару часов управитесь?
– Сейчас? – едва не запаниковал Сергей.
– Почему нет? – удивился доктор. – Вы в неплохой форме, вы сейчас на обезболивающих, сидеть сможете, так чего тянуть?
Сережа пожал плечами:
– Тоже верно.
И у него еще два часа. Успеет придумать, что сказать сыну.
Сыну…
– Эту запись отдать вашей матери?
Сережа замотал головой. Кстати – зря. В черепе словно петарда разорвалась, даже зажмуриться пришлось на пару минут, чтобы все улеглось.
– Нет. Я понимаю, что она платит, но… я бы хотел, чтобы эту запись переслали моему сыну. Я напишу телефон Яны, его матери… можно?
Врач пожал плечами:
– Не вижу ничего невозможного. Пишите телефон и имя. Это в России? Верно?
– Да, доктор. Спасибо вам.
– Не стоит благодарности.
Доктор вышел, унося с собой лист с телефоном и адресом. А Сережа готовился к съемке и вспоминал.
Сильное гибкое тело. Блестящие волосы. Громадные карие глаза…
Ох, Янка!
Спасибо тебе, дикая лесная рысь! И за то, что ты была в моей жизни, и за сына…
Когда-то я думал, что ты меня не сто́ишь, и пытался поднять тебя до своего уровня. Вот идиот-то!
Это я тебя не сто́ю…
Хорошо, хоть понял… перед смертью. Не до конца опозорился.
* * *
Одно видео Сережа записать успел. Хорошее, почти двухчасовое. И говорил, и говорил… но медсестра не стала его перебивать. Доктор запретил.
А больше и не получилось.
Той же ночью у Сержа Цветаефф, как его именовали в лечебнице, лопнул крупный сосуд в мозгу. Да так неудачно… или удачно?
Овощем Сережа не стал.
Но и спасти его не удалось. Мужчина был среди ночи доставлен на операционный стол, где и скончался, несмотря на все усилия врачей.
О чем медики и сообщили Ольге Сергеевне.
А вот о видеосъемке как-то забыли…
Не до того было. А потом как-то и дела закрутили…
На лист с телефоном доктор наткнулся только через несколько дней. Подумал – и позвонил. Некоторые обещания надо выполнять.
Да и не нравилась ему Ольга Сергеевна. Не у всех больных родственнички такие, но эта… она же сына и растоптала вконец! И довела!
Именно она!
«Что ж, неизвестная мне Яна. Я отправлю тебе эту запись… что бы там ни наговорил несчастный. Пусть будет по его желанию. Последнему».
Ида, Свободные герцогства
– Жом Константин, добрый день.
– Здравствуйте, Ида.
– Я смотрю, у вас были посетители?
Ида перевела взгляд на букет, стоящий на столе.
– Нет, Ида. Это вам.
– Мне?!
Нежно-розовые розы были прекрасны. Не колючий веник из палок и жалобно остриженных листьев, а аккуратный небольшой букет из кустовых розочек. Но Ида его размерами не обманулась, в цветах она разбиралась отлично.
Букетик стоит очень дорого.
– Прелесть какая!
Палату наполнял нежный запах роз. Яркий, чувственный… словно сама весна, он кружил голову, заставлял думать о счастье.
– Мне бы хотелось нанести вам визит, Ида. Вы позволите?
– Пожалуйста. Вы знаете мой адрес?
Жом Ураган только улыбнулся.
И адрес, и семейное положение, и сплетни, и… нет, с сестричками милосердия он не спал. Зачем? Пара монет, и ему все выложили. С поклоном подали на тарелочке. И было этого «всего» очень и очень мало. На той же тарелочке и поместилось бы.
Ни о родных, ни о близких, ни о прошлом Иды никто не знал. Может, оно и к лучшему.
– Знаю. Меня сегодня выписывают. Если я приеду вечером, вы не будете возражать?
Ида качнула головой:
– Буду рада вас видеть, жом Константин.
Они обменялись еще несколькими любезностями, и Ида отправилась работать. Зато в палату вошел доктор Рагальский.
Вел он себя вполне вежливо и корректно, осмотрел ногу Константина, пощупал место перелома…
– Не болит?
– Нет.
– Пожалуй, можно вас выписывать. Сегодня, после обеда. Можете начинать собираться.
– Благодарю.
– Хорошо, когда человек выздоровел, правда?
Станислав выпрямился. Вот так, стоя, он был даже выше Урагана. Но оппонента это обстоятельство не смущало.
– Хорошо, – благодушно откликнулся он.
Стас продолжал давить взглядом… наивный! Повезло ему, что здесь Герцогства, встреться они в Русине, от несчастного и шкурки не осталось бы. Константин его просто не считал соперником. Вот еще! Пф-ф-ф!
– Хорошо, когда он может вернуться к себе домой.
– И это тоже.
Станиславу надоело первому. Или просто он понял, что Ураган на него реагировать не станет. Никак.
– И оставьте в покое Иду. Девушке еще только вас не хватало!
– После вас? – невинно уточнил Ураган.
– Я… это не ваше дело!
– Вот именно. И наши отношения с Идой вас тоже не касаются.
Пока еще Константин контролировал себя. Помнил, что убивать врача нехорошо. Он ведь тебя лечит… с другой стороны, его уже вылечили. Так что последствий никаких не будет…
Станислав пересилил себя. Разжал кулаки, которыми с удовольствием врезал бы по роже соперника, да не один раз! И не два даже! И заговорил уже тише:
– Да, я заинтересован в Иде. Неужели вы не понимаете? Вы из Русины. Из страны, в которой сейчас невесть что творится, в которой нет и еще долгое время не будет порядка, стабильности, спокойствия. Что вы хотите сделать? Утащить девушку за собой? Туда, откуда она один раз уже чудом спаслась? А второй раз ей может и не повезти так. Вы ходите по краю пропасти, но она… она сорвется вместе с вами. Не мучайте ее, не разбивайте сердце…
– А если я решу остаться в Герцогствах?
– Не решитесь.
Константин вздохнул. Ну, раз уж пошла такая пьянка…
– Чем ты думал, пилюля, когда с Леоной спал? Когда Ида вас увидела? Думаешь, ей легче было?
Станислав не отвел глаза в сторону.
– Я ей не нужен. Но и ты тоже ей не нужен.
– А кто нужен?
– Кто-то лучше нас. Добрее, умнее…
Константин издевательски рассмеялся в лицо доктору.
– Да неужели? Ты спирта, что ли, хлебнул, пилюля?
Удар у Стаса оказался хорошо поставлен. Но кулак доктора не долетел до цели. Константин перехватил, зашел мужчине за спину. С ним такие номера уже давно не проходили, лет двадцать как.
– Пусти, – прошипел Стас.
– Пущу сейчас. Запомни, пилюля, а то так и будешь локти кусать. Женщине не нужен кто-то умнее, добрее или красивее. Женщине нужен тот, кто сможет защитить. И ее – и детей.
– Ты, что ли?
– А ты ее защитить сможешь?
Станислав пожал плечами. Мол, а от чего?
От чего надо защищать молодую даму, у которой есть все? Молодость, красота, благородство, деньги… самая ее серьезная проблема – туфелька ногу натрет. Или Полкан блох подцепит.
– Понятно, – не стал усугублять молчание Константин. И пальцы разжал. – Иди с миром.
– Иди ты сам…
Стас из палаты вылетел как ошпаренный.
А Константин в ней остался. Но чувствовал себя не лучше соперника.
Это перед ним можно хорохориться, а себе-то надо сознаваться. Он прав. Он во всем прав… тянуть Иду в Русину?! Это убийство.
Но и отпустить ее Ураган попросту не мог. Только не ее.
Нет, невозможно…
* * *
Вечером жом Ураган переступал порог тихого уютного домика. И лишний раз убеждался в правоте доктора.
Вот как есть – царство покоя и безмятежности. Все небольшое, чистенькое, очень аккуратное, цветы в вазах, запахи такие вкусные, кажется, это выпечка с ванилью (свои слабости есть даже у непробиваемых Рыцарей), слуги доброжелательно улыбаются, сама Ида в светло-розовом платье, словно цветок.
– Вы сегодня восхитительны! – вырвалось у Урагана. Непроизвольно.
– Благодарю вас, жом. Вы не хотите разделить со мной ужин?
Константин хотел. Ему целый день кусок в горло не лез, когда еще и поужинать… тем более что и приготовлено, и сервировано было просто чудесно. Баранья нога почти таяла во рту, овощи аппетитно хрустели, вино было выше всяких похвал.
Потом последовал кофе, потом Константин и Ида переместились в гостиную, где жому был предложен дубовик, сигара…
Жом отказываться не стал.
Но и пить тоже. Посмотрел на дубовик, понюхал его, поставил рюмку на стол и выпалил, словно в воду бросаясь:
– Ида… я вас люблю.
Рыцари даже драконов не боятся, но с рептилиями попроще – лупи, да и все. А тут слова ж, чувства… а женщины вообще странные существа. И все понимают совершенно не так.
Ида вздохнула.
Она предполагала, что этим разговор и начнется. Предполагала.
Боялась?
Да, безусловно. Но не по той причине, которую мог предположить Константин. И поэтому решила сделать шаг навстречу.
– Константин, я не стану скрывать, вы мне тоже небезразличны.
Жом Ураган чуточку расслабился. Небезразличен, это уже надежда. Это не решительное «вон отсюда!», а ведь и так могло бы случиться.
– Но? – уточнил он. Осторожно так, не спеша.
– У меня есть определенные обязательства, которые я должна выполнять.
Жом перевел дух. Это звучало намного лучше, чем другие причины, которые он успел вообразить.
– Ида, я могу спросить вас?
– О том, что это за обязательства? Что от меня требуется, что будет?
– Да.
– Можете.
Ида задумчиво перебирала пальцами носовой платочек. Формулировала мысль. Даже ей было сложно объяснить все Константину.
– Жом Константин, я дала слово своей сестре.
– Слово?
– Что дождусь ее в Герцогствах. Яна сейчас в Русине, и, пока она не вернется, я не смогу располагать собой свободно.
Ураган едва не фыркнул. Вовремя опомнился.
– Тора Ида… Ида, вы позволите вас так называть?
– Да… Константин?
– Ида, милая, я могу помочь вашей сестре. Как ее зовут и где я могу ее найти?
Ида рванула платочек. Не нарочно, просто руки зажили своей жизнью.
– Константин, это достаточно сложная семейная история. Так получилось, у Яны есть ребенок, который до недавнего времени жил с отцом. Сестра отправила меня в Герцогства, а сама поехала за сыном. Я не знаю ни где она, ни что ей угрожает – ничего не знаю! И вы помочь не сможете. Как вы себе это представляете? Сейчас, в нынешней Русине?
Ураган задумался.
– Яна Петровна? Воронова?
– Все верно.
– Если мы встретимся, я сделаю все, чтобы помочь ей и переправить к вам. Даю слово.
Ида вздохнула:
– Яна сказала – ждать до следующей зимы. Если от нее не будет весточки, если она не приедет, я вольна располагать собой. Просила учиться, найти себе занятие по душе. И да, не торопиться с замужеством…
– А я только решил, что ваша сестра очень умная женщина, – подколол Ураган.
Ида улыбнулась.
– Яна действительно умница. Мне до нее далеко. Скажу больше, если бы не сестра, мы бы сейчас не разговаривали с вами. Она мне жизнь спасла. Буквально на себе вытащила… вылечила, придумала, как меня вывезти из Русины. Не будь ее, я была бы уже мертва. Я обязана ей жизнью, и она может располагать мной, как пожелает. Это правильно.
Ураган молча взял холодные тонкие пальцы Иды в свои ладони, подышал на них, согрел…
– Ида, вы чудесная.
Девушка очаровательно покраснела.
– Это я вас недостоин.
Никогда и никому Ураган этого не рассказывал. А сейчас вот… прорвало?
Нет. Просто ему хотелось не формальную семью, а настоящую. Ту, в которой все можно доверить супругу – или супруге, ту, в которой двое знают друг о друге практически все, ту, в которой не таят секретов и не прячут камней за пазухой.
Не просто семью для галочки.
Нечто искреннее. Когда весь мир идет на тебя войной, как никогда нужен крепкий тыл. А потому… Если Ида решится связать с ним жизнь, она должна знать о нем все возможное.
И о его происхождении, все же он тор Ровенский, и о том, как он собирался служить Творцу, как поступил в духовную семинарию, но по живости характера хотел справедливости не там, на небе, а здесь, на земле…
Там он и связался с освобожденцами. Поверил в их идеи, вел пропаганду среди заводских рабочих, за что его и арестовали. Сослали на рудники, оттуда он бежал и потом отдавал все силы на благо Освобождения.
Несколько раз его арестовывали. Он бежал и снова включался в работу. Листовки, агитация, а иногда и террор, да…
Впрочем, у Урагана были и жесткие правила. Не убивать женщин и детей. Отречение Петера он как раз в тюрьме встретил. Пламенный выпустил.
Сейчас под его началом Внутренняя Охрана. То есть – ему действительно доверяют. Пламенный, Тигр, остальные… именно ему.
Ида молча слушала. А потом…
– Кто приказал убить семью императора?
– Пламенный.
– А выполнял?
– Тигр…
Платок все же был разорван на мелкие клочья.
– Вы, Константин, не причастны к этой трагедии?
Так легко было бы соврать… Константин уже понял, что для Иды это личный вопрос. Очень легко. Но рано или поздно правда все равно выплывет наружу.
Константин не хотел начинать семью со лжи.
Не хотел грязи в отношениях с Идой. Или она примет его таким, какой он есть, или…
Лучше тогда никак. Это привычнее. А обманывать себя, обманывать ее… нет, на это Ураган не готов был пойти. Это его сломает вернее любой каторги и пыток.
– Ида, я не стану скрывать – причастен. Ровно в той мере, что и остальные освобожденцы. Петер был слабым правителем, который губил республику. Я не убивал его сам, но считаю, что убили его правильно.
– Вот как?
– Плохой пекарь быть может. Плохой портной, плохой бухгалтер… они либо ничего не заработают, либо попадут в тюрьму и искалечат свою жизнь. Понимаете, Ида? Свою… За плечами Петера были сотни и тысячи… даже сотни тысяч искалеченных жизней. Его указами, его войнами, его глупостью искалеченных…
До Зараево Ида бы и слушать не стала. Вот еще!
А сейчас… в том-то и беда, что Яна говорила примерно то же самое. Объясняла, пока тащила Иду по полям и лесам. А что еще было делать двум девушкам? Только разговаривать.
Яна и постаралась вправить мозги сестре.
Понятно, никому умирать не нравится. А тем, кто по вине Петера оказался на фронте? Полуголодным, полуодетым… Или крестьянам, из которых последние соки выжимают? Или… да долго можно было перечислять.
Ураган говорил то же самое. Как это ни горько было признавать Иде.
А еще…
Прямо он виноват не был. А косвенно… так половину Русины возненавидеть можно. К тому же Ураган рассказывал о том, как тяжело сейчас в Звенигороде, как там воруют, как он пытается навести порядок, как они с Тигром закупили зерно, потому что ожидают голод…
Для этого синдрома никакого Стокгольма не придумали. Потому что Ида действительно понимала Константина. И сочувствовала.
Она не могла сказать, что безумно его любит. Но… были тепло, приязнь, понимание, уважение. И что им понадобится для перерождения в любовь?
Горели свечи, создавая доверительную атмосферу, за окном сгущались сумерки, мужчина и женщина сидели в гостиной…
Ида обещала подождать.
До зимы.
И весточки от сестры, и весточки от Константина, который возвращался в Русину. И обещал писать. Не каждый день, нет. Но хотя бы раз в десять дней, потому что сил не было совершенно. Он ведь не груши там околачивает, а сейчас приедет – и по уши в работе. Но он напишет, обязательно напишет. И о том, что происходит в Русине, и о себе…
– Вы будете ждать, Ида?
– Буду… Я не обещаю ответить на ваши чувства, но я буду молиться за вас. И дождусь. Обязательно. Потом мы вместе примем решение, но – потом. А пока – храни вас Творец…
Жом Константин откланялся в приличествующее время.
А Ида поднялась наверх и долго плакала в подушку. Вот ведь… как ее только угораздило?
Но сердцу не прикажешь.
Наутро глаза у нее были красными от слез.
А губы опухли… ладно, и от слез – тоже. Но не только. Ничего большего Константин себе не позволил, но уж пару-то поцелуев? Можно?
Можно…
Ида собиралась ждать. Писем, Яну, Константина, новостей… И как же мучительно было это ожидание.
Хормельская волость
– Сенька! Где тебя нечисть носит?!
Рев Папаши пронесся над двором, словно боевой клич раненного в зад слона. Все на миг замерли, а потом задвигались вдвое быстрее. В том числе и сам виновник.
– Папаша, здесь я!
– Здесь он… – Никон, не особо стесняясь, ухватил родственничка за ухо. – Я тебе кричу-кричу, а ты… опять на сеновал шлялся? К Лидке?
– Да я…
– Смотри у меня! Ту шалаву вся братва переваляла, потом не вылечишься!
– Я не…
– Все вы не. А потом у баб пуза́ растут!
Никон ворчал уже без души, так, для профилактики. Надо ж молодежь учить?
Надо!
– Пошли, Сенька.
– Куды, Папаша?
– Туды. – Никон ухо отпустил и, неожиданно для Сеньки, одернул на том гимнастерку. – Вот так… и воротник поправь… фу! Ты шею хоть иногда моешь?
– А то как же, Папаша! Вчерась!
– Врешь ты все. Ладно, Сенька, такая для тебя боевая задача. Возьмешь десяток хлопцев и прокатишься до Исона.
– Хорошо. А зачем?
Подзатыльник вышел увесистым. У Сеньки аж в ушах зазвенело.
– За надом! Проедешься, посмотришь, нет ли нарушителей, подорожные поспрашиваешь, ежели кого встретишь… по ситуации разберешься. Пора тебя потихоньку приучать людьми командовать.
– Меня, Папаша?!
– Тебя, а то кого ж? Ты малый неглупый, разберешься.
А еще сестра твоя за тебя просила. Хорошо так просила, активно, всю ночь упрашивала… Никон вспомнил белеющие в полумраке обильные Валькины телеса и аж слюну сглотнул. Вот бы опять туда, в спаленку. И чтобы баба ласковая, и кувшин с подогретым вином…
Сеновал – он в шестнадцать хорош. А на четвертом десятке комфорта хочется. Уюта…
Ладно. О приятном потом. А сейчас пошли, Сенька. Покажу тебя людям, поставлю над десятком старшим и задание еще раз повторю. Для всех уже.
Пора тебя выводить в люди…
* * *
Сенька… хотя какой он теперь Сенька? Он теперича Семен Игнатьевич, во! И все равно он был неприлично счастлив!
Папаша его заметил!
Понял, что Сеня умный, что Сеня на многое способен. Что Сеня справится и с десятком. А там и с сотней справится!
И с полком…
Сеня видел это как наяву, перед его мысленным взором проплывали яркие картины. Вот он, чуточку постарше, лет двадцати пяти, весь в отглаженной форме, начищенных сапогах, с тонкими усиками (видел он у одного тора, ох и авантажно получается!), подходит к Папаше, и рапортует:
«Никон Иваныч, разрешите доложить, Звенигород взят!»
«Никон Иваныч, Русина наша будет, исполнил я ваше поручение…»
«Никон Иваныч, Фереи тоже наши! И Чилиан!»
Сверкали в видении и медали, и ордена. Бряцало наградное оружие, улыбались пленительные чернобровые красавицы. Не «эй ты, Сенька, подь сюды!», а герой! Бравый командир, каких мало!
Понимать надо!
Дайте только время! А шанс Папаша ему уже дал! И десяток счастливчиков под начало! Ух, развернемся теперь! Заживем!
Десяток Сеньке понравился, сразу видно, ребята лихие, ни Творца, ни Хеллу не боятся, огни и воды прошли. И верно. Никон Иванович специально таких подбирал для родственничка. Чтобы, случись что, они сами действовали. Чтобы опытные были.
А то командир зелень ранняя, да еще и солдаты ничего в службе не смыслят? Считай, приговор…
Сенька об этом не знал.
В мечтах он побеждал Валежного, рубил Логинова и даже сносил голову императору. А, кажется, того уже… того! Вот ведь люди!
Не могли Сеньку подождать! Уж он бы не оплошал! Он бы справился! Он бы их… ух! Шашкой! Да с плеча! Да чтобы ноги в одну сторону, а голова в другую, чтобы кровишша хлестала…
В отличие от паренька Никон Иванович время в мечтаниях не проводил. Не до того. Надо патрули налаживать по границам волости, надо снабжение бы наладить, надо насчет оружия договориться, надо где-то денег достать… приказать, что ли, реквизировать у беглецов средства?
А чего ж нет? Когда ему нужнее?
Он за свободу сражается! За всю Хормельскую волость! А беглецы?
Вместо сражения свои толстые зады уносят, вот какие люди нехорошие… нечего их жалеть! Нечего!
Надо и Сеньке приказать, пусть дерет с них три шкуры! Авось еще четвертая вырастет!
Деньги нужны, деньги…
На священное дело Освобождения!