Глава 9. Мимо, мимо идите! Рвите неверные нити!
Анна, Россия
Как в свое время Анне удалось сохранить все в тайне?
И любовь, и беременность? О, теперь она отлично знала ответ на этот вопрос. Потому как она тогда никому нужна не была.
Пять дочерей!
Штукой больше, штукой меньше, да еще и не самой любимой штукой.
А вот в доме, где все и всё видят… нет, нереально!
Про Романа попросту молчим. Не будучи идиотами, водители видят и слышат многое. Но и молчат. Если не идиоты. Вот Роман и молчал. Горничным все было безразлично. Зато Роза Ильинична пригляделась к Ане, к хозяину, да и уволокла девушку к себе в комнату под явно надуманным предлогом.
– НУ?!
– Роза Ильинична, простите…
– Бог простит. Ты мне скажи, свадьба когда?
Вот что хотите делайте, что можете – говорите… есть вещи, которые просто невозможно произнести вслух! У Анны язык не повернулся рассказать женщине всю правду. Про свою предстоящую смерть. Про другой мир, про Хеллу… Пришлось развести руками:
– Если Боря сможет безопасно отделаться от Лизы. Если захочет…
– А ты так и будешь терпеть? Вот эту крысу?
Анна подумала пару минут.
– Буду. Потому что я его… люблю?
Сказала и сама себе удивилась. Любит?
А ведь и правда… оказывается, и так бывает? Когда ты была одна, ты была растеряна, а тебя подобрали на улице, взяли в дом, пригрели в теплых ладонях – и ты почувствовала себя в безопасности. Сначала решила отплатить добром за добро, а потом… когда это переросло в любовь?
Анна не знала. Но теплую искорку внутри чувствовала очень хорошо. Вырастет она?
Или придавить?
С Ильей было не так. Там они полыхнули оба – в юношеской горячке, в приступе страсти… и, может быть, живи они рядом, давно бы прогорели до углей. Зола бы осталась. Серая, холодная…
Но препятствия – отличное горючее для любви. Вот они и горели… долго горели. А потом смерть накрыла пламя холодным белым снегом. И Анна начала все с чистого листа.
Она видела Бориса всяким. Радостным, утомленным, раздраженным, расслабленным… а вот счастливым практически ни разу. И ей очень захотелось, чтобы этот серьезный и очень усталый мужчина хоть иногда улыбался.
Добилась.
Дура!
Хоть и ругала себя Анна, а что тут поделаешь?
Роза Ильинична поглядела на ее лицо и даже спрашивать больше ничего не стала. Только обняла.
– Жаль, Риточка не дожила. Вот уж кто бы за сына порадовался…
– При ней мне тут делать было бы нечего, – отозвалась Анна.
– А, не говори. Если вы друг другу суждены, так судьба вас обязательно сводить будет.
Анна промолчала. Чего зря воздух сотрясать – на эту тему. А вот на другую…
– Роза Ильинична, прошу вас пока молчать о том, что вы узнали.
– Обещаю, деточка. Я Боре не враг и тебе другом буду. Только сделай мальчика счастливым. Он этого давно заслуживает.
Анна опустила глаза.
– Хорошо. Я постараюсь.
Почему-то ей было больно. Вранье впивалось во внутренности, словно ледяные осколки, ранило, терзало… больно! Очень больно! Стыдно, горько, несправедливо.
Анна знала, что причинит этим людям боль. Незаслуженную, обидную, подлую… исподтишка. И ничего с этим не поделаешь.
Но напоказ княжна улыбнулась. Она справится. У нее еще есть полгода. Она что-нибудь придумает.
Ее любимые не будут страдать по ее вине!
* * *
Тот же монастырь.
Только тогда он был в желтых листьях, а сейчас – сейчас у него нет единого цвета. Белые стены, черная земля, белые проплешины снега.
Черная кошка, которая брезгливо сидит на относительно сухом клочке брусчатки, подвернув длинный хвост.
– Багира…
– Мя? – отозвалась кошка с непередаваемой интонацией.
В переводе на русский это значило: и чего тебе надобно, смертная? От меня – настоящей Кошки?
– Проводишь меня к твоей… – Анна замешкалась. Хозяйке? Нет, неправильное слово. – Компаньонке?
Багира чуточку подумала. Она – кошка. Ей не положено бегать, словно собаке. Но эта странная смертная вполне уважительна. И пахнет от нее завлекательно – котом. Вот, даже шерсть черная на юбке.
– Мя.
Кошка подняла хвост и медленно проследовала на территорию монастыря. Анна пошла за ней.
Аллея, вторая, поворот…
Двери храма.
Анна замешкалась.
– Она там, да?
– Мя. – Багира посмотрела на девушку с удивлением. Мол, чего не идешь?
Анна подобрала юбку и присела на корточки, стараясь оказаться на одном уровне с кошкой. И на колени стала бы, да грязно.
– Киса, не надо мне туда. Нехорошо это. Неправильно. Ты можешь хозяйку позвать?
– Мя, – отозвалась Багира с непередаваемой интонацией и нырнула в церковь.
Люди!
Что хозяйка сейчас внизу, читает какую-то книгу, что вот эта… с морозным узором вокруг… как же сложно быть человеком! Вечно они понаплетут дорог, поназапутают путей, а потом и сами заблудятся. И выйти не могут, и им больно, и всем остальным больно…
Хорошо, что рядом с людьми есть высшие существа – кошки! Они-то никому пропасть не дадут.
Долго ждать Анне не пришлось. Она даже пару уровней в телефоне не прошла. Забавная такая игрушка, из заданного числа букв слова складывать.
Матушка Афанасия вышла из двери храма и улыбнулась Анне. Та поспешила убрать гаджет.
– Здравствуйте.
– Здравствуй, Аннушка. Как дела?
Матушка Афанасия ничуть не изменилась. Те же внимательные, ясные глаза, та же теплая улыбка.
– Сложно, матушка, – честно призналась Анна. Странно было называть матушкой чужую женщину, но… Аделина Шеллес-Альденская тоже не слишком-то баловала дочерей, предпочитая «матушке» более изысканное «маман».
– А на то и сложности в жизни, чтобы душа росла. Как спортсмен через препятствия бегает и прыгает, видела?
– Видела.
По телевизору. Было.
– Вот и душе нагрузка нужна. А если ее нет, то и остального не будет. Понимания, мудрости, доброты, терпения…
– О мудрости в моем случае речь не идет, – вздохнула Анна.
Матушка Афанасия тоже вздохнула и как-то плавно, округло повела рукой в тулупчике.
– Пойдем, Аннушка. У меня чаек душистый, мне чабреца сушеного привезли. Как заваришь, так и кажется, что лето рядом.
– А я… вы… я вас не отрываю?
– А и ничего. Потом доделаю. Ты же потом приехать не сможешь, а Псалтырь и не убежит, – улыбнулась женщина. Тепло так, по-доброму.
Анна вздохнула. Опустила плечи.
– Спасибо вам…
– Идем, детка. Идем…
* * *
Чай действительно оказался выше всяких похвал. А еще к нему предлагался в этот раз мед необычно темного цвета (гречишный, как пояснила матушка) и батон. Самый обычный, нарезанный ломтиками и чуточку подсушенный.
Но как же это было вкусно!
Анна жмурилась от счастья, слизывая мед. Матушка наблюдала за ней с теплой улыбкой и не торопила. Наоборот, разговаривала о самых обычных, посторонних даже вещах.
О погоде, о весне, о первоцветах, о мусоре, который обязательно надо убирать, да и бордюры подновить не помешало бы, о Багире…
Багира к Анне на колени не пошла.
Но третий стул был оставлен для нее.
И кусочек колбаски, аккуратно нарезанный на тарелочке, тоже был подвинут поближе к кошке. А что она – не человек уже?
Может, еще и побольше некоторых… тварей Божьих!
Наконец Анна решилась.
– Матушка Афанасия, только не считайте меня сумасшедшей. Мне, правда, поделиться этим не с кем… никому довериться не могу. Знаю, что и вы мне можете не поверить, но так получилось, ближе вас у меня сейчас никого нет.
– Есть ведь… и сын, и отец…
– Я не могу взвалить эту ношу на их плечи.
И поэтому берешь все на себя? Так ведь и рухнуть можно, и подняться не получится. Но монахиня не стала спорить.
– Мне – можешь. Я тебе сейчас на иконе поклянусь, что тайну твою сохраню.
Анна качнула головой:
– Не надо. Слова достаточно.
Благородства в этой женщине было как бы не больше, чем в любимой подруге матери – Зиночке Валенской. Порядочности и внутренней, сдержанной силы. Словно стремнина подо льдом.
Пока – подо льдом.
– Обещаю никому и ничего без твоего разрешения не рассказывать, – просто ответила матушка.
Анна поверила.
И ринулась, словно в пропасть.
– Мой сын был обречен. Полгода назад мне предложили обменять мою жизнь на его. И дали ровно год. Через полгода я умру.
Чего уж она ждала?
Возмущения? Отрицания?
Ответом ей было пожатие плечами. Очень спокойное, очень уверенное.
– Разве хоть одна мать примет иное решение?
– Примет, – вспомнила свою мать Анна.
– А это не мать. Это утроба. Которая выносила, но и только. Как котенка из авоськи вытряхнула, но не полюбила. И матерью не стала.
– Может, и так. Я согласилась на этот размен.
– Спрашивать, кто тебе предложил, – не стоит?
Анна пожала плечами:
– Это не то, что вы называете темными силами. Или сатанинскими. Она не имеет к ним никакого отношения. Никогда не имела.
– Ведьма?
– Нет. Скорее наоборот.
Назвать богиню ведьмой?
Анна никогда бы так не поступила. Да и благодарна она была Хелле. За все – благодарна.
И тут произошло крохотное недопонимание. Была ведь и Матрона Московская, и другие праведницы. Матушка Афанасия попросту решила, что Анна к такой и обращалась. А тем женщинам виднее…
Им многое доступно. И коли уж так сказано, значит – неспроста…
– Если тебе год отпущен, тебе надобно о сыне подумать.
– Я о нем и думаю. Деньгами он обеспечен…
– А близкими людьми? Цыплятам защита нужна, пока они не вырастут. Не то их даже другая курица заклевать может.
Анна кивнула:
– В корень смотрите. У Гошки есть дед. Я хотела за этот год найти ему опекуна. И… я так запуталась! – почти стоном вырвалось у нее. – Я уже ничего не понимаю! Ни в себе, ни в ситуации! Мне иногда просто кричать хочется.
– Вот кричать не надо. Багире это не нравится. Она подойдет и тебя укусит. Или оцарапает, – предупредила матушка Афанасия.
Да, такой кошачий «Антискандал». В элегантной черной шубке и с зелеными глазами.
Анна невольно фыркнула. Оказывается, и так бывает?
– Ты попробуй начать сначала. Или с конца? Может, так и лучше получится…
С конца, определенно, было начать попроще.
– Помните того мужчину? С которым мы здесь были? С его дочерью?
– Да, помню. Твоя подопечная и ее отец.
– Я с ним… мы с ним…
Выговорить слово «переспала» было так же сложно, как и слово «люблю». Но матушка и так все отлично поняла.
– Он ведь не женат?
– Но собирается. И слово дал… а я… подло это! Гадко!
Матушка Афанасия помолчала пару минут. А потом повела рукой:
– Скажи мне, кому с того хуже будет? Может, и неправильно так говорить, не по-божески, а может, и правильно. Ты от него какой выгоды ищешь?
– Никакой.
– Может, зло ему причинить хочешь?
– Нет.
– В жизнь его вмешаться?
– Я же умру через полгода.
– Вот именно, – приговорила матушка. – Почему нехорошо то, что вам двоим счастье принесло? Ты ведь любишь его, я вижу. А он тебя?
– Не знаю… это он начал. Не я…
Рассказать ситуацию с Олегом тоже было несложно.
– Вот видишь. Тебя уже любят, защищают, в тебе тоже выгоды не ищут. Разве это плохо?
– А Лиза?
– Лиза-Лиза… Аннушка, так ведь через полгода у нее и причин для ревности не будет. Верно?
– Да.
– Так позволь себе хоть немножечко счастья. И себе, и ему… лю́бите вы друг друга? Я же вижу, горит огонек. А значит – люби́те. Бог есть любовь, только люди об этом частенько не помнят.
– Но не плотская же?
– Так в том и разница. Между козлячьей похотью и искренними чувствами. Вот ежели «Ромео и Джульетту» вспомнить, так там страсть была. И препятствия были. А была ли настоящая любовь?
– Автор пишет, что была.
– А выдержала бы она испытание временем? Или это как взрыв? Вспыхнуло, да и погасло. И разрушило многое? Сложно сказать, Аннушка. Но настоящей любовью люди как костром греются. А похоть – она только пачкает многое. И тело, и душу…
– Христианство ее осуждает.
– Только ли оно? И у предков-славян считалось достойным мужчины хранить целомудрие. Достойным женщины – не гулять. А если уж случалось чего… так все мы люди. Но ворота-то дегтем гулящим девкам мазали. И с парня спросить могли, уж ты поверь. Приговорка «Удаль молодцу не в укор» куда как позже родилась, а раньше люди строже были. Правильнее. Жизнь их заставляла и спрашивала – строго.
– Допустим. – Анна как-то о таком не задумывалась.
– Вот ежели у вас не похоть, а любовь, так пусть она у вас будет. Любовь нам от Бога дана, убить ее в себе – грех великий.
– Да?
– Конечно, Аннушка. Заблуждаются люди, всякое бывает. Но ведь у вас-то не с бухты-барахты?
– Нет.
– Тогда позволь себе хотя бы эти полгода любить. Пусть и он будет счастлив, и ты…
– Но я же потом умру! А ему будет плохо!
Матушка подумала, что не ошиблась в этой девочке. Если бы она сказала о себе… тогда это не любовь. Где есть эгоизм, там она не вырастет.
Анна сказала о любимом человеке. Все правильно.
– Во-первых, пути господни неисповедимы. Так что не загадывай заранее.
– Ладно. А во-вторых?
– А во-вторых, ты будешь счастлива, он будет счастлив, так тепла в мире и прибавится. И все правильно будет, не сомневайся. Ты ради сына на смерть пошла, ты и сейчас думаешь и о сыне, и о любимом человеке, и об отце… не о себе. Так что все правильно, Аннушка. Не обделяй ни его, ни себя…
– А Лиза?
– Ежели я в твоем мужчине не ошиблась, он сам разберется. И с Лизой, и с подлизой…
– Вы как Кира, – хихикнула Анна. – Та ее иначе не называет.
– Вот и подумай, будет ли твоему любимому плохо, если он с этим сокровищем расстанется? Видела я ее, девочка, может, и хорошая, да уж больно незрелая. Ей как раз трудить ничего не надо. Ни душу, ни ум, ни тело… ей все уже готовенькое принесли. Вот и получается… такое счастье. Кому попадется, так тот не отплюется. Много-то меда небось и несладко будет. А много такого счастья?
– Это верно.
– А еще… не бери все на себя. Ты же его не насиловала? Сама не предлагалась?
– Нет.
– Вот видишь. Сам твой мужчина выбор сделал, сам и отвечать за него будет. Чай, не маленький.
– Мяу, – неожиданно согласилась Багира.
– То-то и оно. Беда у нас, женщин. Отвыкли мы доверять мужчинам, разучились. Сами да сами норовим все порешать, а может, и зря. С этим же так же… даже если ты умнее, сильнее… ну помоги и подставь руки. А решать и идти дай самому. Или так до конца дней мужчина останется мальчиком под маминой юбкой. Самой же и надоест такое…
– Может быть…
– И может, Аннушка, и будет. Пойми одно. Тебе редчайший подарок дали. Вы встретились с Борисом. Встретились на этой земле, вы рядом, вы вместе… знаешь, сколько людей так свою половинку и не находят?
– Да.
– А ты этот дар собираешься Богу в лицо бросить и гордо проплакать полгода?
– Эм-м-м…
В таком ракурсе поступки Анны выглядели откровенно глупыми. А то и свинскими. Девушка даже растерялась. Осуждения она могла бы ждать. Отвращения, ругательств… но чтобы вот так?
Теплая ладонь пригладила ей волосы.
– Бедная ты моя, запутавшаяся девочка.
И скажите, кто бы выдержал?
Рыдала Анна долго и упоенно. Пока не кончились слезы, не остались одни сухие короткие всхлипы… все она переносила. Но любовь едва не стала непосильной ношей для мятущейся души.
Матушка Афанасия не стала продолжать разговор.
Ничего. Нужное сказано, Анна запомнит. А сейчас самое верное дело напоить ее горячим чаем с медом, чабрецом и малиной, укутать потеплее, да и домой отправить. Пусть полежит немножко, пусть в себя придет, обдумает сказанное…
И совесть матушку Афанасию совсем не мучила.
Даже если Анна права… насчет полугода…
В такое матушка не то чтобы верила или не верила.
Оно – бывает. Вне зависимости от веры.
Дело в другом. Матушка видела всю компанию. Специально наблюдала, интересно ей стало. И выводы она сделала.
Мужчине нужна хорошая и добрая жена. Девочке – мать. А истеричная крикса нуждается в порке. Да не по методу БДСМ, не обольщайтесь. А просто – сорвать пучок крапивы по весне, да и воспитывать до просветления в мозгу.
Чего тут непонятного?
Может, и не в церковных правилах такой совет, но и каяться матушка не собиралась.
Бог есть любовь! И десять заповедей Анна не нарушила. Даже в том месте, где «не пожелай жены ближнего своего». Если говорить о муже, Борис и Лиза пред Его лицом пока не женаты.
Не прелюбодействуй? Так и тут не нарушено.
Есть блуд, а есть любовь. Путать не надо!
Блуд – это когда ты все для себя делаешь. Ты хочешь, ты делаешь, ты получаешь удовольствие…
Любовь – это когда другой человек для тебя важнее твоих интересов. Ты хочешь. Но хочешь сделать его счастливым. Не в постели. По-настоящему. Добра человеку хочешь. Себя ради него забываешь.
Тогда и Господь против не будет. Разве ж отцу плохо, когда его дети любят? Он за них только порадуется…
Анна любит.
Лиза не любит, она выгоду ищет. И кто из них прав?
– Правда ведь, Багира?
– Мур-р-рум, – ответила кошка.
Она была согласна. И даже кончиком хвоста не дергала. Сложные эти люди… вот у кошек проще. Есть кот, есть весна… коты тоже кошек не за ошейники выбирают. И не за евроремонт у хозяек.
С кошачьей точки зрения все было правильно. И почему этого люди никак не поймут?
Матушка прошла в угол и встала перед иконами на колени.
Слова молитвы легко слетали с языка. И на душу снисходило спокойствие. Здесь и сейчас она знала – все верно. Все сделано и сказано именно так, как нужно.
Все по совести и по чести. Хотя и своеобразной чести…
Господи, сбереги дочь твою, Анну. Спаси и сохрани ее. Дай ей покой душевный и силы жить дальше. Помоги…
Но почему-то матушке казалось, что даже молитва ни на что уже не повлияет. Все сложится наиболее справедливо.
А что не всем это понравится…
На то и справедливость Господня, чтобы люди взрослели и умнели. Воспитание называется.
* * *
Матушка Афанасия была права до абсолюта. В отношении Бориса.
Здесь и сейчас Борис размышлял, как ему аккуратно избавиться от Лизы. Так, чтобы не обидеть Игоря. Придумалось ему только одно.
Мужчина сделал пару телефонных звонков, взял пачку денег из сейфа, так, на всякий случай, и вышел из кабинета.
Искомый человек находился именно там, где и предполагалось. Сидел, грустил над комплексным обедом.
– Добрый день, товарищ Лейкин. Или сейчас надо говорить – господин Лейкин?
– Можете говорить просто – Олег Андреевич, – парировал Лейкин, без особой приязни глядя на Бориса. Приперся тут, да еще и издевается! Понятно, аванс он Ольге Сергеевне не вернул. Но там же еще и основная сумма была! Которую он теперь не получит!
А влетело ему от начальства так…
Спасибо, доказательств не было, а то и выкинули бы. Но уж квартальной премии ему точно не видать. Так что… шел бы ты, дядя…
– Хорошо, просто Олег Андреевич. – Борис, недолго думая, уселся за стол – и положил перед собой конверт. – Это тебе. Подарок.
– Подставить хочешь?
Борис закатил глаза:
– Тебя? Да мне проще позвонить, и ты поедешь куда-нибудь в колхоз «Красные зорьки» коров проверять. Думаешь, сложно?
Олег был уверен, что несложно. Оценил уровень, с которого на него кобеля спустили. Действительно, один звонок – и никаких проблем. И уволили бы, и посадили, а чтобы подставить, надо было кого-то другого присылать. Так что Олег аккуратно взял конверт за краешек и заглянул внутрь.
Содержимое приятно радовало взгляд розовым цветом купюр. На первый взгляд тысяч сто там точно было. Может, и побольше.
– Хороший подарок.
– Но не бескорыстный.
– Вот как? И что от меня надо?
– Сколько тебе Цветаева обещала? Судя по авансу?
– Да примерно столько и обещала. А что?
– Вот столько и получишь. И еще раз, если захочешь.
– А за что я это самое «столько» получу? – заинтересовался Олег. Дураком он не был и понимал, что с Цветаевой бодаться не с руки. И вообще, во все подряд он не ввяжется…
Как ни странно, у него тоже была совесть. Просто хорошо воспитанная и прикормленная.
– За две вещи. Первое: ты продолжаешь кормить Цветаеву обещаниями, что вот-вот… понял?
– Она не дура, надолго затянуть не выйдет.
– На сколько получится. Хотя бы два-три месяца.
Борис здраво рассудил, что потом он женится на Анне, усыновит Гошку, а из полной семьи мальчишку выдернуть станет на порядок сложнее.
К тому же где он, а где Цветаева? В Европе он бы с ней потягаться… решился бы, но сильно подумал. А в России… она здесь давно не бывала, она здесь уже стала чужой. В том-то и беда эмигрантов. Отсюда они себя выпололи, а там прирасти… дай Бог, если у их внуков получится.
– Это я могу. А второе?
– Вот. – Борис открыл на телефоне одну из фотографий с Лизой. – Видишь девушку?
– Да.
– Это моя невеста. И у меня есть подозрения, что я рогат.
– Есть рога или подозрения?
– Есть подозрения, – поморщился Борис. Точно он не знал, но пару раз… не то чтобы он подметил… ощущения к делу не подошьешь. А что их вызвало, он и сам не понимал.
– Хочешь компромат?
– Хочу. Пока мы не женаты, это одно. А потом алименты на чужого ребенка платить, рога терпеть и прочее… оно мне надо?
– Не надо. – Лейкин мужика понять мог. – Мне бы тоже не надо было.
– Вот. Подделывать ничего не надо. А последить, посмотреть… понял?
– А то ж. Договорились.
Борис пожал Олегу руку. Но посмотрел строго:
– Увижу рядом с Анной – не обессудь.
– Ты… с ней? – аккуратно задал вопрос Олег. И понял, что не ошибся. Но словесного ответа все равно не получил.
Борис покачал головой:
– Я предупредил. Деньги или проблемы – выбирать тебе.
– Я уже выбрал. Телефон оставь для связи.
– У тебя его еще нет?
– Есть. Но с клиентом надо быть вежливым.
– Перебьюсь.
Борис ушел, и Олег принялся за комплексный обед, который теперь показался намного вкуснее. Наверное, ему остыть надо было, чтобы вкус раскрылся.
Или конверт в кармане грел душу…
Разговор у Олега на всякий случай был записан. И что, и за что…
Да, не стоит так подрабатывать. И закон он нарушает. Но кто не грешен? Тот, кто не пойман. А ему и машину бы поменять, и квартирку обновить, и вообще…
Между нами говоря, вот поручение Цветаевой Олегу не понравилось. Видно же, что мать не маргиналка и сына любит.
А вот последить за гламурной куклой… чего тут и не последить? Сама напросилась.
* * *
Анна открыла глаза, когда за окном уже стемнело. Чувствовала она себя не слишком хорошо… после беседы с матушкой она предпочла залезть в берлогу и отлежаться.
Она обожала и Гошку, и Киру, ей было тепло и уютно в большом доме, а сейчас… Боря…
Но обдумать все хотелось в тишине и покое. Хотя о своем решении она и так уже примерно знала.
Полгода?
Это будут ЕЕ полгода! Хотя это так мало… но и за это спасибо тебе, Хелла!
Скорее ей требовалось время, чтобы принять решение, которое шло вразрез с тем, чему ее учили, с жизненными установками. Получалось так, что все правильно.
Но… так ведь нельзя, мама говорила.
Но мама и другое говорила, доведя их всех до могилы.
Так что Анна лежала, смотрела в потолок, а потом и попросту уснула. Измученный мозг принял решение без совета с хозяйкой и отключил и себя, и остальное тело. Пусть полежит, отдышится, а там уж и снова в бой.
Да, сейчас она встанет, вызовет такси…
Или не надо?
Анна подумала и набрала номер Романа. Тот отозвался почти сразу же:
– Да, мы еще в городе. Да, шеф в офисе.
– Отлично, я сейчас тоже подойду, – решила Анна. И принялась одеваться. Обойдется она без такси, пройдется, воздухом подышит. Так лучше будет.
Накинуть куртку и замотать шарф много времени не заняло. Анна вышла во двор, прошла к калитке, никого не встретив, и быстро зашагала по переулку.
Нет, не любила она эти места. Сюда даже окна домов не выходят, этакие кишки города получаются. Слепые и вонючие…
И их содержимое…
– Какие люди!
Анна едва не застонала. Нет, ну почему так?! Вот почему, почему судьба решила послать ей навстречу Рината Мамедова? Да еще, судя по фамильному сходству, с братом?
– Добрый вечер, любезнейший, – решила не обострять Анна. И хотела пройти мимо, но ее грубо дернули за руку.
– Сейчас ты не такая гордая, да?!
Анна резко вывернула запястье, пытаясь избавиться от гадких пальцев. Не получилось. Не всегда срабатывает, увы…
– По помойкам ходить не собираешься, говоришь…
– А давай ее сейчас…
Что предложил с ней сделать младший Мамедов, Анна не поняла. Но дожидаться не стала.
Словно что-то в голове щелкнуло. Сейчас эти двое ее изобьют, скорее всего, изнасилуют… она не Яна, отбиться не получится.
Потом Боря… он будет им мстить, ее жалеть, и все, что между ними есть, сейчас втопчут в грязь гадкие гиены. И ничего уже не вернешь.
Анна даже не формулировала это именно так. Просто подсознательно поняла, что нельзя ни допускать худшего, ни ждать, до чего дойдут пьяные от силы и безнаказанности подонки. И шагнула вперед.
Ринатик так удивился, что едва девушку не выпустил. Не успел. Анна приникла к нему так интимно, что вот сейчас поцелует.
– Умри, во имя Хеллы.
Едва слышный шепот на ухо. Даже второй брат, имени которого Анна так и не узнала, ничего не понял. Вообще ничего…
Просто Ринат начал оседать навзничь. И судя по лицу – бледному, с закатившимися глазами, все, жизнь ушла. Осталось тело.
– А… э…
Вот лицемерить Анна отлично могла.
– Врача! Скорее, ему плохо!!!
– А…
– ЖИВО!!!
Больше приказывать не понадобилось. Юноша помчался звать на помощь, с воплями и криками.
Анна не боялась. Она к нему никаким оружием не прикасалась, Ринат сам умер. Она отошла на пару шагов от тела и ждала.
Ждала, пока не примчится помощь. А потом спокойно ушла. Пусть сами разбираются.
Дошла до проспекта, поймала такси, доехала до офиса.
Джип Бориса все еще стоял рядом, и Роман копался в багажнике, выискивая что-то важное.
– Анечка! Пройдешь – или подождешь тут? Он сейчас уже выходит, звонил…
Анна улыбнулась ему:
– Подожду.
Сейчас она убила человека. И что?
Она не чувствовала никакой вины. Этот человек хотел причинить ей вред, если бы она не убила, может, ее бы сейчас и в живых не было.
Она убила. Постояла рядом с трупом, а потом переступила его (уже в переносном смысле) и пошла дальше. И будет жить! И радоваться жизни!
Полгода?
Что ж!
Никто не отберет у нее эти несколько месяцев! Матушка Афанасия права до абсолюта. И когда Боря вышел из здания, Анна встретила его сияющей улыбкой.
– Что-то хорошее случилось? – уточнил Боря, садясь в джип и притягивая девушку к себе поближе. Понятно, при свидетелях себе ничего лишнего не позволишь, но и пообниматься приятно!
– Случилось, – безмятежно улыбнулась Анна. – Я поняла, что я счастлива. Спасибо тебе.
Боря посмотрел в теплые, сияющие глаза Анны.
– Это тебе спасибо.
И прежде, чем она что-то сказала, закрыл девушке рот поцелуем.
Ничего. Роман смотреть не будет. Он деликатный.
Русина, Звенигород
В трактир Хомяка Митя пришел не сразу.
На четвертый день.
Успел погулять по Звенигороду, проверить знакомых, явки, хазы, малины… Такие вещи ему знать надо.
Наладил Митя и пути отхода, послушал сплетни. М-да…
Народ был очень недоволен. И освобожденцами, и освобождением… все чаще звучало, что этим сволочам провалиться бы куда поглубже! Вот при императоре куда как лучше было!
А эти…
Ни хлеба, ни мяса, зато сколько гонору!
Храмы им чем-то помешали! Вон, Пламенный на колокольню полез… зачем?! Она без тебя тысячу лет стояла и с тобой еще две простоит! Тигр этот…
Вообще кошмар, а не человек!
На улицу ночью не выйти!
Весь Звенигород наводнил своими патрулями! Раньше как хорошо было! Пойдешь, погуляешь, людей интересных повстречаешь в темном переулке, поделиться монеткой-другой уговоришь…
Сейчас?
Бесполезно!
Если только увидят… на месте пристреливают! А комендантский час?!
Если и не прикончат, так в комендатуру отведут да все нервы вымотают! А узнают, что ты из этих… классово близких, так и служить загонят. Оно, конечно, неплохо, там и обмундирование какое, и оружие, и паек, но западло ж!
Как есть – западло! Где это видано, чтобы волки строем ходили?! Да это на всю жизнь позор, после такого тебя ни на одной пересылке за авторитет не посчитают… будешь настоящим сараем…
Митя слушал, поддакивал…
Собирал информацию.
Пока получалось неутешительно. Выезжать глав-освобожденцы никуда просто так не выезжали. Если без охраны в пару сотен солдат.
Улицы патрулировали, порядок в столице поддерживали железный, да, люди умирали с голоду, но грабежа-то не было! И за мародерство можно было пулю схлопотать…
Сами освобожденцы грабили, но тоже не сильно усердствовали. Жом Тигр юмора не понимал и смертные приговоры подписывал лично. Сначала – штук по двадцать в день.
Потом самых непонятливых выбили, а до остальных дошло.
Но все равно… взорвать императорский дворец, что ли?
Так туда пройти надо, каналы наладить, взрывчатку пронести, а это не за один раз и даже не за два. Там ее столько надо… рехнешься! На десятки килограммов счет пойдет…
А что еще можно взорвать?
Хм…
Митя подумал немного и выбрал хоро-ошую цель! Лионесское посольство!
А чего?
Оно куда как меньше защищено, а лионессцы потом сами кишки с освобожденцев размотают! У тебя есть два врага? Так сделай доброе дело, страви их! А потом с наслаждением запинаешь оставшегося. Или повторишь, при необходимости.
Враги – это категория, численность которой стремится к бесконечности. Ну… что ж!
Убавим!
Удавим…
А лучше – взорвем!
Валежный, Беркут
Задерживаться в Сарске Антон Андреевич не стал. Некогда.
Успех требовалось развить, закрепить, и вообще – начал бить, так добивай! Лежачего? А вы видели бегающую гадюку? Нет? А ведь ядовитая…
Освобожденцев Валежный собирался давить везде и всегда. И потому смотрел сейчас на лежащий в низине город.
Беркут.
Красивое место, кстати. Зелени много, цветов, жаль, сейчас этого не видно.
– Что в городе? – не оборачиваясь, спросил он.
Даже отсюда на улицах видны были баррикады. Город готовился защищаться.
– Там создали Городской Оборонный Совет, – отчитался осведомитель. – Ввели комендантский час, ввели трибуналы. Боятся. Дернешься – расстреливают. Сутки на рассмотрение, а потом к стенке.
– Сволочи, – коротко сказал Валежный.
Ругаться не хотелось, хотелось убивать. Поэтому он повернулся к полковнику Михайлову:
– Все готово?
– Да, тор генерал.
– Тогда завтра на рассвете начинаем наступление.
Беркут, Ладья, Вишневое, а там и Звенигород. Каждый шаг – вперед, каждый шаг – к победе. А пока – очередная проверка.
* * *
Пушки и пулеметы заговорили на рассвете.
Валежный не просто так захватывал Сарск. Это большой транспортный узел, это место, откуда можно было отправить поезда. Вот в поезде он и приехал.
Бронепоездам и выпало начинать.
Как остановить бронепоезд? Только минировать пути. Но это надо уметь.
Это надо сделать. А дадут ли?
А бронепоезд в сопровождении бронеавтомобилей – вообще чудовище. Которое шло вперед, паля из всех орудий. Пулеметы, пушки, ружья… все пошло в ход.
Два места саперы разминировали под прикрытием броневиков, на большее у освобожденцев запала не хватило. Или не сумели.
Да и не ждал никто ничего подобного. Разведка у них была неплохой, но толку? Поезд движется быстрее лошади. И, опять же, как сообщить, когда все пункты связи находятся в руках противника? Пустите, дяденьки, мне о вас предупредить нужно?
А то как же…
Цензуру на письма Валежный тоже не отменял, вот еще не хватало!
Строгий контроль, учет и проверка. И нечего тут расслабляться. Вот победят… и работать придется вдвое больше. Так-то.
Артиллерия.
Пехота, которую так же доставили на место по железной дороге. Вот кавалерии не было – Валежный решил, что в данном случае, когда предстоит воевать в городе, она не поможет, и немногочисленных верховых направил на патрулирование дорог, мало ли что…
И решил поберечь пехоту.
Недостатка в боеприпасах у него не было, после Сарска-то, так что палили, и палили, и палили…
Трусами освобожденцы не были, но жить хотели больше, чем победить. А вот нападающие жизни не жалели. Ни чужой – ни своей.
К полудню кольцо обороны дрогнуло. Боевой дух у них и так был невысок, а осознание того, что их до-олго будут выкашивать кинжальным огнем, аккуратно и со вкусом, убило последние огрызки отваги.
Первые части вошли в город с восточной стороны, потом прорвали оборону южные части. Потом к Валежному прискакал порученец и сообщил, что освобожденцы город покинули. Отступили кое-как, абы шкуры сберечь, и победители могут занять их… нет, свое законное место.
Но Валежный все равно дождался, пока бой не утихнет. Пока не подавят последние очаги сопротивления. И тронул коня, только когда над городом поплыл, зазвенел многоцветными переливами колокольный перезвон.
Нежный, сильный и глубокий.
Он медленно въезжал в Беркут.
На улицы выходили люди. Бледные, измученные, усталые, они были похожи на недавно оправившихся от тяжелой, может, даже смертельной болезни.
Они смотрели.
И, Творец, как же они смотрели!
Словно именно Творец к ним и спустился. Многие, не скрываясь, плакали. Кто-то опустился на колени, кто-то пытался благословлять проходящих солдат, слышались приветствия, здравницы, и Валежный понимал: это не протокольный парад, которые, кстати, любил Петер.
Обожал.
И принимать подарки от «любящего народа», и выезжать «в люди», заранее предупреждая о своих визитах, и еще много чего. Только вот для него все готовили заранее. Вплоть до трогательных жестов, вроде подаренного ребенком цветочка. А здесь и сейчас все это было спонтанно. И потому гораздо более ценно.
Валежный держал путь к главной площади города. Медленно, стараясь не заблудиться. Карту он знал, а вот в городе бывал только один раз, и то очень давно.
И стоило ему въехать на площадь, как колокола зазвонили еще яростнее, еще звонче…
Прямо напротив здания Императорского суда стоял бюст жома Пламенного. Красивый, мраморный, украшенный белыми полотнищами.
Валежный только взгляд на него и успел бросить. А приказать ничего и не успел.
Уловив его взгляд, толпа вдруг качнулась, как единое разумное существо. И словно приливная волна захлестнула постамент. Раньше там стоял бюст императора.
Сейчас…
В пылу воодушевления и постамент свалили, расколотив вдребезги. Ладно, переживем.
– Смерть тирану!!! Смерть его защитникам!!!
Откуда он взялся, этот сопляк? Как уцелел, где скрылся?
Но сейчас он стоял на крыше суда. А потом взмах руки – и в толпу летит ручная граната.
Валежный понял, что сейчас умрет. Но даже сделать ничего не успел. Вообще ничего.
Один из сопровождающих прыгнул, вынося его из седла, закрывая собой… Валежного просто смело. О мостовую он ударился пребольно. Локтем, спиной, особенно тем местом, где она уже не совсем спина… а сверху на него рухнуло тяжелое тело.
«Капитан Калитин», – вспомнил Валежный. Но даже поблагодарить не успел.
Взрыв грохнул так близко, что генерал на секунду оглох и ослеп. Тело капитана дернулось – и обмякло. По щеке Валежного потекла струйка крови.
– Капитан!
Кто-то стянул с генерала тяжелое тело.
Кто-то помог встать.
Капитан лежал рядом лицом вниз. И был безнадежно мертв. Осколок гранаты вошел ему в основание черепа, перерубив позвоночник, словно клинок. Если бы капитан не закрыл собой генерала, Валежному бы полголовы снесло.
А убийца…
Валежный так никогда и не узнал ничего о нем. Ни имени, ни… вообще ничего.
Озверевшие люди кинулись в здание суда. Что уж там планировал мальчишка? Уйти он не успел, а кучу кровавых ошметков, которую от него оставили жители Беркута, расспросить уже не получится.
Валежный опустился рядом с капитаном на колени, перевернул непомерно тяжелое тело, медленно закрыл ему глаза.
– Спасибо тебе, брат…
Брат. По оружию, по крови, по духу… Будь проклята гражданская война!
Валежный вышел в центр площади, поднял руку:
– Сограждане!
Колокола, которые после взрыва затрезвонили вдвое сильнее, громче, яростнее, потихоньку замолкали.
Замолкали и люди. Слушали. Казалось, иголку урони, так она громом прогремит о мостовую, так тихо было на площади.
– Мы пришли сюда! И обещаю, мы защитим вас! Чтобы никогда не повторилось ничего подобного! Прошу тех, кто выжил после освобожденческой оккупации, помочь нам! Ценной будет любая информация, любая помощь!
Валежный говорил недолго, но четко и конкретно.
Только по делу.
В городе снова власть императора. Действуют все прежние законы и установления. Всех учителей, врачей, чиновников просьба подойти завтра на площадь, будет организован генеральный штаб, каждому найдется дело. Гулять некогда, праздновать незачем, надо наводить порядок в своем доме. Помогайте, кто может!
Народ внимательно слушал.
Валежный договорил, спешился, передал поводья адъютанту и шагнул к центральному храму. Творец, что же эти сволочи сделали?! Все загадили, что могли. Просто – все!
Ни дверей, ни забора, окна выбиты, стены расписаны похабщиной, что внутри, лучше и не думать, смрадом за версту несет… сволочь! Это не просто храм, это ведь и твоя история! Местной церкви уж пять сотен лет!
Она для того стояла, чтобы ты, быдло беспамятное и безродное, в ней сортир устроил?!
Но перед дверями стоял старенький священник с иконой в руках. И лицо его светилось неподдельным счастьем.
– Да благословит вас Единый! Да защитит он вас, да поможет во всех начинаниях…
Валежный быстро подошел под благословение. Ненадолго.
– Батюшка, мне нужна ваша помощь.
– Чем смогу быть полезен, чадо Единого?
– У нас есть раненые. И им требуются помощь и утешение. Место, где их можно разместить.
Санитарный поезд тоже пришел в Беркут. Но одни они не справятся. Это точно.
– Все сделаю, чадо. Куда идти? Куда людей отправлять?
– Пригород. Мы вошли в город с востока, вот там…
– Сделаю, чадо. И тех, кто на площади сегодня пал, похороним с почестями. Под храмом склеп есть, его уж давно не открывали, но сегодня сделаем.
Валежный кивнул:
– Я передам список тех, кто погиб.
– Павшим в бою, положившим жизнь за други своя дорога в Царствие Небесное сразу открывается. Они не просто мученики – они хранители земли Русинской.
– Спасибо, батюшка.
– Это вам спасибо, сынок. Даже не думай – все сделаем!
И было видно: действительно сделает. Если уж сумел людей сберечь, им встречу с колоколами организовать… вот и помощник коменданту города. Потом помолится, а сейчас Беркут к нормальной жизни возвращать надо.
Петер, чтоб тебе еще раз на том свете сдохнуть! Развел сволочь, а нам теперь хоть из кожи лезь! Где справедливость?!
И где, мать-перемать, твоя наследница?!
Яна, путешествие
– Е – три!
– Мимо! Ка – пять!
– Ранен!
– Ка – шесть?
– Убит! Мам, ну ты даешь!
Яна ухмыльнулась. А вы думали, салаги! В морской бой она кого угодно утопить могла! Наловчилась!
Из Карева они уехали еще вчера утром.
Когда Федору Михайловичу сообщили, что Валежный взял Сарск, купец больше ни минуты не промешкал. Приказал собираться и дал сутки на сборы. Сутки.
Ни больше ни меньше. Что не успеем с собой взять – то оставляем. Увязать в узлы, спустить в потайной погреб и крышкой закрыть. Гвоздями забить.
Добро жалко?
Кому жалко, тот остается, сторожит! Но оставаться никто не пожелал.
В итоге поезд выглядел так[20].
Возок с Федором Михайловичем и его сыном – первый.
С Яной и детьми – второй. С прислугой – третий и четвертый, правда, менее уютные и роскошные, но Федор Михайлович брал с собой всех желающих поехать.
Четыре телеги с добром. Две с фуражом и провизией.
Десяток заводных коней.
Яна рехнулась бы уже на стадии организации, а купцу и ничего. Доволен, что тот слон! Все сделал, все устроил, всех построил – и ведь все работает, словно часы! Два раза в день остановка. Размять ноги, оправиться, перекусить. Потом опять дорога.
У детей на всякий случай есть ночные вазы! Даже про это не забыл!
Яна старалась развлекать малявок по мере сил. Рассказывала истории, которых знала очень много, играла с ними в карты, в морской бой, разучивала стихи, песни…
И радовалась.
Она рядом с сыном. Вот он, ее Гошка, смотрит счастливыми глазами на мать. Она все сделает, чтобы не подвести сына. Интересно, как там дела у Нини? То есть у Зинаиды?
Скорее бы в Герцогства!
Единственным тараканом в бочке меда был, конечно, Михаил.
«Кретину неизвестно слово “нет”», – пели когда-то они в спортивно-оздоровительном лагере. И это было абсолютно верно.
Отказа Михаил не понял. Вообще. Ни одного, даже прямого посыла в такие дали, что все ЛГБТ-сообщество не дойдет. Так и продолжал липнуть при любой оказии. И отец его не мог урезонить.
То дурачок руку подает, то стихи читает собственного сочинения, то угощает вином из своей фляги, а по местным меркам это очень неприлично…
Яна отбиваться не успевала. Но убивать-то не за что?
Пусть пока живет.
Им предстояла дорога сначала в Беркут, по краю Хормельской волости, потом в Сарск, а оттуда и в Герцогства. И побыстрее бы! Поскорее!
В Русине Яна не чувствовала себя в безопасности. А потому и оружие всегда было при ней. И у детей тоже. Но ехать им предстояло еще дней десять, не меньше. А хватит ли у нее терпения? Или она Михаила в сугробе прикопает?
Яна не поручилась бы ни за один вариант.
Алоиз Зарайский. Карев
Легко ли пройти по следу женщины с четырьмя детьми?
Это как сказать! Примета, конечно, хорошая, но время очень плохое. Несколько раз жома Зарайского едва не пристрелили, два раза пытались ограбить, один раз направили не по той дороге, и он потерял малым не трое суток. Хорошо еще, жив остался.
Но вот он в Кареве.
Теперь надо отыскать дом купца Меншикова. На воротах хорошо запомнили Яну, которая про него расспрашивала, и продали информацию Алоизу по сходной цене.
Куда там завернуть?
* * *
СВОЛОЧИ!!!
Не было у жома Зарайского других слов, не было!!!
Столько проехать – и встать перед закрытой дверью и заколоченными воротами?! Это, знаете ли, даже не издевательство, это… ЖУТЬ!!!
– Так уехавши они! – сообщила словоохотливая соседка. – Ишшо кады уехавши…
Пара монет помогла уточнить информацию.
Приезжали к купцу гости? А то как же, баба с детьми! И жили они у него, и уехали с ним… вроде как баба ему внуков привезла! Дочка-то у купца погибла, а вот внуки уцелели…
Вот они вместе все и уехали. Буквально пару дней тому назад!
Куда?
Да вроде как в Сарск! А уж каким путем они поедут – только им и ведомо! Купец не доложился…
Алоиз заскрипел зубами. Но отчетливо понял, что если сейчас пустится в погоню, то пользы не будет. А потому еще пара монет…
Мыться, бриться, отсыпаться, отъедаться.
За купцом он поедет только через три-четыре дня. Заодно и точно разведает, куда он направился. В каком составе, по какой дороге…
Алоиз даже лионессцев уже не так боялся. Столько насмотрелся… Сможет его тор Дрейл найти? Что-то сомнительно! Но даже если и найдет…
Сейчас в Русине не одного лионессца потерять можно – а целую сотню. Пусть ищет.
Почему Зарайский до сих пор не бросил все и не удрал? Ответ был прост.
Наследница императора! А если – правда? И она не замужем? Авантюрист настроился на самый крупный выигрыш в своей жизни!
Ас-Дархан. Илья Алексеев
Не так Илья представлял себе свою свадьбу.
Нет, не так…
Не тот город, не то место, не та невеста…
Он мечтал о Звенигороде, его главном соборе, об Анне рядом, в белом, кружевном, воздушном… Петер с благосклонной улыбкой, генеральский мундир на самом Илье, белые голуби в вышине небес…
Вот голуби никуда не делись.
В Ас-Дархане они водились. А как гадили!
Спасибо, хоть коровы не летают! Маргоше повезло, а вот Илья не увернулся и был вынужден отчищать мундир от гадкой черно-белой кляксы.
И невеста была не в белом, и народа раз-два и обчелся… ее мать, брат да дед Савва – вот и вся семья. Это если не забывать, что у Ильи и того не было.
Всех положили, сволочи!
Ничего, он еще с освобожденцев плату втрое возьмет! Впятеро!
Священник гнусил что-то о любви и заботе, а Илья, словно в первый раз видел, разглядывал свою женщину. Свою жену…
Маргоша, увы, относилась к тем женщинам, которые во время беременности теряют половину красоты. Потускнели и словно свалялись пышные волосы, покрылась пигментными пятнами нежная кожа, да и носила ребенка она плохо, то ее мутило, то тошнило…
До срока доносит – уже счастье будет.
Но Илья принимал на себя ответственность за Маргошину судьбу. Навсегда.
Кольцо надевал, в губы целовал, обещал любить и беречь, заботиться и почитать… мать невесты утирала слезы. Дед Савва тоже. Мальчишка стоял, смотрел волчонком. Впрочем, Илью такие мелочи никогда не интересовали. Душевной тонкости в нем было, что в стенобитном таране.
Когда они выходили из храма, еще один голубь сорвался в синеву небес. На этот раз капнуло на Маргошу. Да так неудачно, прямо на лицо…
– Сволочь!!! – затопала ногами невеста. – Гадина летучая!!!
Мать стирала ей с лица грязь, дед Савва пытался успокоить, а Илья смотрел на супругу и понимал, что, наверное, совершил ошибку.
Но почему?
Он взял на себя ответственность за женщину, с которой спал.
За ребенка, которого сделал.
За…
Почему у него на душе так гадко? Просто – почему?!
И слышится где-то вдалеке серебристый женский смех, словно сотня хрустальных бокалов разбилась одновременно, и звенят они, и ранят осколками…
Больно.
Русина, поместье великого князя Гавриила Воронова
Они пришли ночью.
Скрипнула дверь, мелькнула полоска света.
Гаврюша даже глаз не открыл. А с чего бы ему? Пил он в последнее время по-черному, Мишель только головой качал. Пил князь зло, допился до белой горячки, сделался буен и опасен.
Орал, что богиня… продажных девок такими словами не кроют, что наследница… что все это освобождение… он свою часть работы сделал, а где его награда?!
Где, понимаешь, народные толпы, которые пытаются вознести героя на пьедестал?
Хотя бы на трон Русины?
Нетушки ликующих масс!
И перспектив нетути…
Гаврюша хоть и был сволочью, хоть и думал только о себе и своих интересах, но ведь не полным же он был дураком! И отлично понял, что ему на троне не сидеть. Разве что просто в Звенигород съездить, из интереса примериться. И то…
Как бы Хелла не разгневалась…
А вот Мишель…
Мишель честно пытался поговорить с отцом. Объяснить, растолковать, чего-то добиться… куда там! Гаврюша матерно отмахивался и продолжал пить. И становился хуже, чем опасен.
Не нужен.
Решение было принято, осталось исполнение. В бутылку любимому отцу Мишель подсыпал хорошую дозу снотворного. И когда Гаврюша крепко уснул, прошел к нему в комнату.
Тихо-тихо, тайно… или почти тайно.
* * *
Знаете, как дети чистят дымоходы?
Не знаете. И радуйтесь. Для прочистки дымоходов дети должны быть небольшого роста и возраста, лет пять-шесть, худенькие, ловкие, сообразительные…
Не то застрянут – и что делать? Как ребенка потом оттуда доставать? Разве что огонь разжечь, авось сам выскочит?
А дымоходы большие, а чистить их можно только по ночам. А когда еще? Днем, что ли, смущать покой господ?
Вот Пашка и был таким чистильщиком. Лет ему было уже почти восемь, но рос он очень плохо. Батя говорил, что ему еще года два можно полазить по дымоходам, а там и Васька подрастет. Семейный промысел, трубочист и его сыновья…
Пашка не возражал.
Ладно, если уж так-то…
Чистить дымоходы еще и выгодно бывает иногда. Как-то раз Пашка несколько купюр из бумажника вытащил… он как раз дымоход прочищал, а бумажник на столе лежал, да неподалеку от камина… с тех пор мальчишка и начал приглядываться к чему-то ценному.
Понятно, в свою пользу. Ну и в отцовскую…
Не от хорошей жизни дети по дымоходам лазят. Вот у них в семье одиннадцать голов. Поди прокорми! Да одень-обуй… мать три раза двойню рожала, да все девок! А девок к ремеслу не приспособишь, глупые они!
А тут такой дом! Домина! Махина! Ежели чего и пропадет, так не сразу заметят!
Понятно, позаимствованное Пашка отдавал не отцу, который начал бы ругаться и драться, а матери, которая каждой медяшке рада была. Понимала все, но Пашку и хвалила, и благодарила, и спасителем своим называла, и лучший кусок подкладывала…
Вот и сейчас Пашка спустился в дымоход.
По идее, великого князя Гаврюши в этой спальне не должно было быть. Но пьяному закон не писан. Куда захотел, туда и пошел.
Мальчик услышал сопение и храп, острый нюх уловил запах алкоголя, и Пашка, уже без особого сомнения, навертел на ноги заранее приготовленные тряпицы, чтобы пол не испачкать, да и выбрался из камина. И что тут у нас интересного?
Чтобы небольшое?
Из небольшого оказались два перстня, которые Гаврюша попросту стянул с рук и бросил на столик рядом с собой. Бумажника при нем, понятное дело, не было. Пашка подумал минуту, но решил не брезговать ничем.
Дядька явно в таком состоянии, что поутру ничего не вспомнит. Так что кольца за щеку, сам в камин… а что это там заскрипело? Идет кто?
Пашка не хуже хорька ввинтился в камин – и замер, не рискуя шевелиться. Не в трубу, сейчас карабкаться станет – нашумит. А вот сбоку, там вроде выемки есть, и обычно туда никто не смотрит и темно, а увидеть черного от сажи мальчишку, ночью, в черном от сажи камине…
Нереально.
Пашка даже глаза прикрыл, разве что через ресницы подглядывал.
И видел молодого бледного человека, который встал над Гаврюшей. Стоял, смотрел, а потом пробормотал: «Прости, отец…»
И накрыл лицо лежащего подушкой.
Гаврюша что-то почуял сквозь сон и опьянение, дернулся раз, второй, но как мог сопротивляться пьяный? Он и руками-то толком шевельнуть не сумел, глаза не открыл.
Все закончилось очень быстро. Тело расслабилось, в спальне гадко завоняло. Мишель забрал с собой подушку и вышел вон.
Пашка в ужасе вжался в стену камина.
Отец!
Жуть-то какая, чтобы вот так… Родного человека…
Кошмар!
Нет, ни на минуту он тут не останется!
Пашка едва от ужаса перстни не проглотил. И отцу рассказал, что видел.
Трубочист выслушал его – и отвесил крепкий подзатыльник, от которого перстни все-таки проскользнули в горло.
– Молчи, сопляк! Не было тебя там! И не видел ты ничего! Понял?!
Пашка закивал головой:
– Понял, батя…
– То-то! Молчи! Убьют ведь!
Это Пашка понимал.
И честно молчал. Даже когда три дня по кустам прятался, чтобы перстни добыть, молчал. А матери их отдать все ж побоялся.
Если их искать будут… мать далеко от дома не уедет, отдаст в ближайшую лавку, а куда уж они оттуда уйдут? Ежели на глаза тому… отцеубийце попадутся?
Он отца не пожалел, а уж Пашкину семью и вовсе приговорит!
Но и выкинуть – как?
Пашка их запрятал в тайное место и решил пристроить при случае. Мало ли кто? Мало ли что?
* * *
Наутро поместье облетела печальная весть.
Скончался великий князь Гавриил. Люди, горе-то какое! ГОРЕ!!!
Мишель рыдал, не скрывая слез, его поддерживали, утешали, выражали ему соболезнования… надо понимать! Отца парень потерял!
Вот ведь горе горькое!
Дядя, потом отец… ну хоть бы какая душа родная… как же не везет бедняге!