Глава 4

Мчалась я так, будто за мной гналась не только пара разъяренных самцов — двуногий и четвероногий, — но и призрак моего невыполненного поручения. Чаща сгущалась, солнце меркло, уступая место тяжелым сизым тучам. Хорошей погоды как не бывало, а может, мне просто везло на драматические декорации. Ветер свистел в ветвях, дыхание сбивалось.

Я спотыкалась о коряги, которые, казалось, специально норовили подставить мне подножку, цеплялась рваным подолом за кусты. Какое-то время позади слышались рык, ругань и треск ломающихся сучьев. Прекрасный фон для моего побега! Потом все утихло, а метры исчезали под башмаками со скоростью, которой позавидовал бы и Страхиня. Я не останавливалась, пока нога не провалилась в пустоту. Полет был обидным — в сырой, пахнущий прелыми листьями и отчаянием овраг.

Упала я лицом в рыхлую землю. Не могила — уже хорошо… Я лежала, прислушиваясь к звукам. Где-то вдали чирикали птички. Ни топота, ни скрипа тетивы лука. Ничего. Я здесь одна. В самой что ни на есть негостеприимной части леса, куда, я уверена, даже мачехины шпионы не сунутся.

Что ж. Я свободна. Ранена. И у меня впереди постепенное, но неуклонное превращение в разлагающийся труп. Наконец-то в моей жизни наступают хоть какие-то перемены!

Я осторожно пощупала грудь, то место, куда вошла стрела. Кожа под окровавленной дырой в блузке затягивалась чуть ли не на глазах. С одной стороны, замечательно. С другой — тревожно. На это чудесное исцеление наверняка тратилась та самая мачехина магия, что поддерживала во мне подобие жизни. Та самая, чей резерв таял с каждой минутой. Сколько мне осталось? Месяц, неделя, день, час? В любом случае проводить остаток своей не-жизни на дне ямы я не намерена.

Выбравшись на поверхность, я отряхнулась и, к своему изумлению, тихонько запела:

Совсем другое дело, когда поешь без принуждения! Не вымученный рефлекс, а собственный, пусть и дурацкий, выбор.

На ветку старой сосны села ворона. Затем другая, третья. Пару секунд спустя они перелетели на соседнюю и уставились на меня своими блестящими глазками. Я шагнула к ним — стайка перепорхнула дальше, на следующее дерево, явно ожидая, что я пойду следом. Ну, терять мне было нечего. Я направилась за воронами. Летя с дерева на дерево, они вели меня все глубже в чащу. Наконец уселись на могучий дуб, склонившийся над густыми зарослями ежевики, и застыли.

— Что, финиш? — спросила я их.

Пернатые хором каркнули. Одолеваемая любопытством, я раздвинула ветви кустов. За ними открывался спуск к реке, на берегу которой стоял домик. Маленький, кривенький, словно его строили в полной темноте и с сильного похмелья. Похожий на кукольный, если бы куклы были лесорубами с нарушенной координацией.

— Спасибо, — кивнула я воронам. — И за перья для амулета, и за помощь!

Спускаясь к реке, я увидела олениху с олененком. Они жевали листву и даже не думали от меня убегать. Сердце такого малыша я должна была принести. Но погодите… Больше не должна! Мачеха потеряла надо мной власть. Раньше я физически не могла ее ослушаться. Теперь — сколько угодно.

Так что… Живи, дорогой, свою прекрасную оленью жизнь!

Вблизи домик оказался отнюдь не игрушечным, но все равно маленьким. Окна здесь, наверное, не мыли с момента постройки: стекло было покрыто впечатляющим слоем грязи. Я протерла краем юбки крошечный участок, прильнула к нему, но ничего не разглядела. Темнотища. Потоптавшись во дворе, я постучала в дверь. Тишина.

— Ладно, я предупредила, — вздохнула я и нажала на скрипучую железную скобу.

Дверь поддалась. Чтобы войти, пришлось пригнуться. Внутри пахло пылью и чем-то кисловатым, что навевало ассоциации с прокисшим вареньем. Я нащупала на низенькой тумбе огниво и лучину, зажгла ее. Свет выхватил из мрака стульчики. Ровно семь. Будто для лилипутов или очень аккуратных детей.

Дети… В чаще леса. Ага, конечно. Логично.

Беспорядок, царивший вокруг, был не детским. Монументальный, безобразный. Полный срач! Очаг завален золой и обгорелыми щепками, на грубо сколоченном карликовом столе — горы барахла, по углам — седые паутинные пряди. В одном из них стояла метла, опутанная ими так плотно, что выглядела она как мумия почившего уборщика.

— Ну что, сестра по несчастью, — обратилась я к ней, очистив бедняжку от паутины. — Пора нам с тобой поработать.

А то я ворвалась в чужой дом, надо же быть полезной. Если что, скажу, что я из клининга. Адрес перепутала, бывает…

Я принялась за работу. Выметала, мыла, скребла. Все-таки я весьма хороша в уборке! И занятие не такое уж ужасное, когда делаешь это не из-под палки и тебе не обязательно при этом распевать песенки. У стены я нашла разбросанную одежду: комбинезончики, штанишки, кофточки. И шапочки с двумя странными прорезями. Постирала все это в реке и развесила на кустах. Потом прибралась во дворе.

Часы пролетели незаметно. Проводить столько времени за уборкой мне было не впервой, и это даже успокаивало нервы. А они мне, нервы эти, еще пригодятся.

Жители домика никак не появлялись. Солнце скрылось за горизонтом, в лесу воцарилась темень. На меня же навалилась дикая усталость: я совершенно выбилась из сил. Забравшись обратно в домик, поднялась по скрипучей лесенке на второй этаж. Там была одна комната и в ней — семь маленьких кроваток, выстроенных в ряд. У каждой спинка своего цвета: красная, оранжевая, желтая, зеленая, голубая, синяя и… коричневая. Какая-то неправильная радуга! Я повалилась поперек кроваток и их скомканных покрывал. Нужно просто немного отдохнуть…

Веки закрылись сами собой.

Мне приснился сон. Да, сон… Будто я снова в замке. Но теперь это я королева, восседаю на троне, а мачеха, облаченная в лохмотья, с поверженным видом ковыряет мраморный пол окровавленной лопатой.

— Работай старательнее, — говорю я ей, попивая что-то терпкое и красное из хрустального бокала. — Так мы правду не раскопаем!

Она бормочет что-то ответ, но я не слышу, потому что с потолка на нее срывается стая ворон и начинает клевать ее идеальную прическу. Я смеюсь, а смех мой звучит как карканье…

Проснулась я от скрежета половиц. Вскочила, продирая глаза, и оцепенела. У кроватей толпились семеро… э-э-э… существ. Ростом мне по пояс, покрытых пушистой шерстью. Они были разных цветов, соответствовавших их кроватям. Напоминали оживших плюшевых зайцев, но что-то в их осанке, в цепких, почти человеческих пальцах говорило, что плюшевыми их лучше не считать. Эти лесные твари стояли на задних лапах, как люди, и смотрели на меня не моргая. Большие овальные глаза, похожие на стеклянные пуговицы, сияли в отсветах зажженных лучин.

Я смущенно улыбнулась, пытаясь выглядеть дружелюбно. В ответ шесть мордочек синхронно растянулись в неестественно широких улыбках, обнажая ряды острых треугольных зубов. Только седьмой, коричневый, не стал улыбаться, а сердито сложил лапки на груди и изрек утробным басом:

— И чего это ты тут разлеглась, а?