14

Через пару дней я привыкла к походному ритму жизни: подъем чуть ли не с рассветом, быстрые сборы, легкий перекус, затем — утомительная тряска на до смерти надоевшей телеге, изредка прерывающаяся короткими привалами, потом — небольшая остановка, второй перекус остатками вчерашней трапезы, снова пыльная (или раскисшая — по обстоятельствам) дорога; наконец, вечерняя суета, разбивание лагеря на новом месте, обязательная готовка и недолгие посиделки у костра, за которыми наступал долгожданный отдых.

На меня все еще косились исподтишка, стараясь лишний раз не задевать и не трогать. Впрямую, конечно, ничего не говорили, но хватало и этих внимательных взглядов, чтобы ясно понимать причину такого отношения. Особенно болтуна Янека, у которого при моем приближении разом пропадала вся веселость и надолго сползала широкая улыбка с веснушчатого лица. В остальном было терпимо — меня никто не трогал, я тоже не слишком искала чужого общества. У костра перед сном никогда не сидела, в общих разговорах почти не участвовала, ни с кем задушевные беседы не вела, но зато без опаски уходила на реку, не боясь, что наткнусь на чью-нибудь любопытствующую и сальную физиономию в соседних кустах. Правда, в воду залезала исключительно в рубахе, но это была единственная неприятность, которая мне досаждала.

Караванщики, честно сказать, оказались народом достаточно общительным и, в общем-то, совсем не злым. Меня никто ни в чем не упрекал, не ругал и не корил. Я тихонько ела в сторонке, помогала Зите с немалым хозяйством, исправно занималась лошадьми, когда просили, но не стремилась вливаться в коллектив. Иными словами, причина моего самоотделения крылась вовсе не в том, что меня опасались или не доверяли, а в том, что я сама так пожелала. Мне просто предоставили свободу выбора. В чем довелось наглядно убедиться уже на третий день пути, когда на одном из привалов ко мне на колени бесцеремонно залез с каким-то насущным вопросом маленький Лука, но никто из присутствующих даже не обеспокоился. Даже Зита лишь улыбнулась и задорно подмигнула, а ее муж странно хмыкнул. Остальные и ухом не повели, что, признаться, здорово меня удивило.

Кстати, мальчишка оказалась на диво неугомонным и шустрым. Озорным, как и положено восьмилетнему сорванцу, но не гадким. Он охотно подражал старшим, обожал слушать всякие истории, без конца подбирал в лесу шишки, веточки и мокрых лягушек, а затем с детской непосредственностью совал взрослым под нос и громко интересовался «что» да «почему». В отличие от многих, я терпеливо объясняла и не гнала маленького проныру, за что довольно скоро удостоилась обожающего взгляда и шумной компании на долгие вечера — кажется, Лука признал меня «хорошей тетей», потому что с некоторых пор на привалах приставала только ко мне одной. И совершенно не боялся схватить за руку и тащить куда-нибудь в чащу, чтобы показать очередную диковину.

Брегол при виде моего обреченного лица тихо посмеивался про себя, старожилы снисходительно кивали вслед, оставленные в покое родители благосклонно улыбались, а я до позднего вечера отдувалась за них за всех, занимая этого любопытного крольчонка всем, чем могла. Показывала деревья, говорила про травы, ловила бабочек и рогатых жуков, при виде которых пацан просто визжал от счастья. Безропотно водила его к реке и вообще, совершенно неожиданно оказалась в роли заботливой няни.

И только поздним вечером, когда Лука начинал засыпать на ходу, у меня оставалось немного времени, чтобы заняться собой и бедром Леха.

Кстати, последний уже на третий день попытался самостоятельно встать. И довольно успешно сумел сделать несколько неуверенных шагов, что вызвало на его жестком лице удовлетворенную усмешку, а на моем — негодующую гримасу. Остальные такой прыти несказанно удивились, но от осторожных расспросов Лех только отмахнулся и теперь, что ни день, настойчиво разрабатывал поврежденную ногу, стремясь как можно быстрее вернуться в строй. Правда, верхом ехать еще не мог, но уже не лежал по полдня в повозке, а проворно выбирался на облучок к вознице и охотно перебрасывался словечками с товарищами.

О разбойниках мы больше не слышали, дорога была чистой и свободной. Завываний нежити по ночам тоже не наблюдалось, злобным хищникам до нас не было никакого дела, так что напряжение в караване постепенно сошло на нет. Кольчуги и шлемы никто, разумеется, снимать не спешил, но прежней настороженности к каждому шороху больше не было. И немалый вклад в воцарившееся в душах людей ощущение безопасности вносил снующий по лесу оборотень, которого мы, хоть и не видели, но хорошо чувствовали его незримое присутствие (особенно я). А потому могли быть полностью уверены, что поблизости нет ни одного опасного существа. Действительно, рядом с таким грозным спутником можно было расслабиться.

Ширра появлялся в лагере только один раз, вечером — приносил какую-нибудь жестоко загрызенную тушку, небрежно подбрасывал к костру и, мимолетно оглядев присутствующих, стремительно исчезал. Сперва на него опасливо косились, нервно вздрагивали от неожиданности, потому что он умел появляться из ниоткуда с поразительной скоростью и абсолютно бесшумно, но потом привыкли. Каждый вечер Зита встречала здоровенного зверя радостной улыбкой и щедрой благодарственной речью, Лука азартно махал ручкой, порываясь погладить мягкую шкуру или подергать за жесткие усы, Брегол уважительно кивал, а остальные просто вежливо сторонились, давая ему возможность пройти. И в последние дни даже начали специально оставлять пустое местечко, где он мог отдохнуть после суток непрерывного бега.

Оборотень от такой чести демонстративно отказался. Как неуклонно отказывался от предложенного мяса или налитой в большую миску воды. Вообще подчеркнуто избегал чужого внимания, а на неуклюжие попытки наладить отношения лишь презрительно фыркал. Целыми днями он держался в стороне от повозок, где-то за деревьями и кустами, изредка мелькал среди листвы размазанной тенью, потом надолго исчезал на охоте, а, принеся добычу, снова пропадал в лесу. Не поев, не напившись и ни у кого не спросившись. Вроде бы и шел с нами, да всегда был сам по себе, гордец несносный. Когда же кто-то из воинов щедро отделил здоровенный кус от принесенной им туши, так выразительно посмотрел, что даже дураку стало ясно — есть с рук или унижаться до подбирания еды с чужого стола он никогда не станет.

Кстати, кабанов он нам больше не приносил. Ни разу. Косули, молодые лоси, олени, зайцы, куропатки (где он их только находил?!)… все, что угодно, кроме диких свиней. Желанную и жизненно необходимую добычу мужчины тут же освежевывали и потрошили, умничка Зита спешно варила или пекла ее на углях, поэтому мяса обычно хватало на весь следующий день, позволяя двигаться без длительного перерыва на обед. Лука частенько совал нос в ежедневную возню взрослых и не упускал случая поиграть с массивными рогами. А я… я внимательно следила, чтобы он не приближался к тигру слишком близко. И быстренько находила себе какое-нибудь важное занятие, активно избегая притрагиваться к проклятым тушам.

Лех только хмыкал, когда я принималась за его ногу, но больше не возражал против такой заботы. Кажется, смирился с ролью увечного, хоть и ненадолго. Рана его с каждым днем выглядела все лучше и лучше, необходимости в «эликсире» больше не было, перевязки со временем стали походить на ежевечерний ритуал, и вскоре мне пришлось крепко задуматься над другим благовидным предлогом, который позволил бы и дальше избегать утомительного общества Ширры.

Не скажу, что он стал нервировать меня меньше, не стану врать, что прекратила бояться или вдруг переменила отношение на противоположное. Но с его присутствием в караване пришлось примириться, как с неизбежным злом, от которого не сбежишь и не избавишься. Тем более что я сильно подозревала в словах Леха горькую правду: что бы мы ни делали, куда бы ни пошли, он непременно последует за нами. Будет держаться рядом, хотим мы того или нет, охотиться и ненавязчиво охранять. Он не отступиться и никуда не уйдет, пока… что? На этой мысли я всегда спотыкалась и зябко ежилась, потому что чуяло мое сердце — что-то ему сильно от нас нужно. Вернее, от меня. Только что? Амулет я ему отдала. Точнее сказать, просто в морду швырнула и послала куда подальше. Долгов за мной тоже не числится. От него мне абсолютно ничего не надо. Тогда в чем же дело?

Ширра упорно молчал.

Я молчала тоже, стараясь обращать на него внимания не больше, чем на пустое место. К добытому им мясу традиционно не притрагивалась, кормить его, в отличие от сердобольной Зиты, даже не пыталась. Луку проворно ловила каждый раз за шкирку, чтобы не вздумал гладить «большую красивую кису» по шерстке. Иногда чувствовала на себе его напряженный взгляд, но делала вид, что как раз сейчас напрочь ослепла и оглохла. В упор его не вижу и вообще, понятия не имею, чего на меня так уставились. А когда оборотень, наконец, уходил, вздыхала с таким облегчением, что вскоре даже Лех начал удивленно оборачиваться.

— Что между вами произошло? — поинтересовался он однажды, улучив момент. — Чего ты от него шарахаешься?

Я машинально потрогала плечо, где не так давно красовались четыре глубоких раны от острых когтей, и ровно ответила:

— Ничего.

— Уверена?

Я молча кивнула и, убедившись, что Ширра снова ушел до утра, излишне быстро направилась в сторону близлежащей речушки — надо было смыть дорожную пыль и заняться внешним видом, пока Лука занимался свежеубиенной оленухой. Иначе потом он мне такой возможности не даст, да и стемнеет окончательно. Какое тогда будет купание?

Лех, сильно прихрамывая, нагнал на полпути.

— Трис? Подожди… так чего вы не поделили?

— Тебе не все равно?

— Нет.

Я резко остановилась и внимательно взглянула в карие глаза, которые он даже не подумал отвести. Несколько секунд пристально смотрела, пытаясь понять, а потом быстро отвернулась: не понравилось мне это беспокойство. Не нужное оно, лишнее, совершенно здесь неуместное. Да и не просила я его ни о чем, не ждала и не искала чужого сочувствия. Не привыкла просто.

— Он… обидел тебя? — вдруг нахмурился Лех. — Сделал что-то плохое? Вы поругались или…?

У меня сам собой вырвался горький смешок.

— Нет. Мы и виделись каких-то несколько минут, а потом разошлись в разные стороны ко взаимному удовольствию. Так что для меня его появление тут стало не меньшим шоком, чем для всех остальных.

— Ясно, — протянул Лех, ковыляя рядом со мной к берегу. — И теперь ты не знаешь, как от него отвязаться.

— Что-то вроде того.

— Гм… — мы вышли к реке почти одновременно и нерешительно замерли. Я привычно оглядела ближайшие кусты, пытаясь разглядеть в быстро сгущающейся темноте посторонние огоньки чужих глаз, но ничего подозрительного не нашла и тихонько перевела дух — отчего-то меня не оставляло ощущение, что мы в этой темноте далеко не одни. Лех неловко мялся сзади, отводя глаза и странно помалкивая. Птички пели, ветерок шуршал молодой листвой, деревья загадочно молчали, на небе высыпали первые звезды, но никто, против ожиданий, за нами не являлся.

Наконец, я решилась и скинула куртку: плевать, а хоть бы и торчит он поблизости, но из-за этого грязной ходить я больше не собираюсь.

— Тебе помочь?

Я даже вздрогнула от неожиданности и изумленно воззрилась на спутника, о котором, каюсь, едва не позабыла — так тихо он стоял. В ответ Лех негромко кашлянул, и до меня, наконец, начало доходить.

— Прости, мне послышалось? — нахмурилась я, на всякий случай отступив на шажок. — Или ты сейчас предложил потереть мне спинку?

Он снова кашлянул, засмотревшись на пышный куст бузины.

— Нет, потереть не смогу — нога, как понимаешь, не позволит. Но посторожить на берегу вполне способен. Если, конечно, ты не боишься мне довериться. Просто ночь скоро, темнеет быстро и… мало ли кто поблизости бродит? Звери, опять же, дикие… болота неподалеку… вдруг кто нападет, а мы даже на помощь не успеем?

Я только раз взглянула на его неподвижное лицо и тихо выругалась про себя. Вот же незадача! Кажется, мы слишком долго сидели вдвоем в одной повозке. Слишком близко располагались на ночлег и слишком много общались по пути. Кажется, его неудачно расположенная рана тоже (и совсем некстати!) способствовала резкой смене отношения к моей неразговорчивой персоне. Кажется, я снова едва не попала впросак с попутчиком, потому что его простая благодарность, смешанная с подспудным чувством вины за первое недоверие, грозят вот-вот перейти в стойкую симпатию. Тем более тогда, когда, кроме замужней Зиты, в немаленьком караване есть только одна свободная женщина — я.

Мне вдруг стало так тоскливо, что никакими словами не описать. В груди что-то нехорошо заныло, затянуло, на сердце легла неимоверная тяжесть, а перед глазами набежал серый туман. Нет, не в Лехе дело — он неплохой воин, отличный товарищ, хороший друг и умный собеседник. Он холост, достаточно состоятелен и проворен, чтобы принять на себя отцовское дело и обеспечить семью хорошим достатком. Наконец, приятен внешне и очень даже в моем вкусе, но… он видит перед собой сейчас всего лишь очередную маску. Симпатичную, удачно скроенную и весьма привлекательную маску, к которой я имею довольно посредственное отношение. Не знает он, что за этим скрывается. Не подозревает, насколько сильно я изменюсь в первое же полнолуние. Не думает и не гадает, почему я так стремлюсь к одиночеству. И никогда не поймет, из-за чего я так боюсь своего отражения — я просто не дам ему это сделать.

— Спасибо за заботу, Лех, — как можно естественнее улыбнулась я. — Я не боюсь темноты. Просто не привыкла соблюдать гигиену в чьем-то еще присутствии. Так уж меня воспитывали. К тому же, тебе нельзя долго оставаться на ногах — рана может открыться, а мне бы не хотелось снова тратить на нее «эликсир» из-за какой-то глупости.

— Твоя жизнь — не глупость, — возразил он, странно поджав губы.

— Твоя нога — тоже. Тем более что «эликсира» осталось на донышке.

Лех укоризненно покачал головой и тихо вздохнул.

— Ладно, как хочешь. Если что не так — крикнешь. И постарайся не утонуть ненароком — мне все еще нужна твоя помощь.

— Ничего, — хмыкнула я. — В крайнем случае Яжека попросишь. Он парень отзывчивый, справится.

— Его попросишь… будь осторожней, Трис. Я серьезно. И зови, если что случится.

Он внимательно посмотрел мне в глаза, пытаясь разглядеть их настоящий цвет за длинной черной челкой, но снова не сумел, еще раз вздохнул и, понимая, что ничего не добьется, поковылял в сторону лагеря. Я провожала его долгим взглядом, пока могла различать в темноте светлую рубаху, затем досадливо тряхнула головой и устало потерла виски. Вот же влипла! Мне только осторожных ухаживаний для полного счастья не хватало! Одно хорошо — Лех не дурак и быстро сообразил, что к чему. Уйти далеко, конечно, не уйдет — не такой он тип, чтобы пустить мои ночные прогулки на самотек, любит держать все под контролем и очень не хочет потом глядеть на мой хладный труп в соседнем ельничке.

Я вдруг потерла затылок.

А может, показалось? Может, он просто хочет держать меня на виду? Все еще не слишком доверяет? Да нет… я же видела его глаза — не было там подозрительности. Только сомнение, искреннее беспокойство и напряженное раздумье. А еще — настойчивая мысль про невесть куда запропастившегося оборотня, который его нервировал не меньше, чем меня.

Кстати, о Ширре…

В нескольких шагах левее вдруг послышался невнятный шум и тихое, знакомое до боли рычание, в котором отчетливо звучала нешуточная угроза. Даже не столько угроза, сколько внятное предупреждение, смешанное с раздражением, старательно сдерживаемым гневом и немалой злостью.

Меня как холодной водой окатило: Ширра! Здесь, совсем рядом! Буквально под боком! Значит, не показалось мне, не привиделось. Правильно чутье предупреждало, что он не ушел далеко. Он вообще никуда от нас не уходит. Никогда, кроме как на охоту. Зато после нее упорно кружит возле лагеря, надеясь… на что? Или ожидая кого? Не знаю. Я совершенно ничего о нем не знаю, кроме того, что зачем-то ему понадобилась. Но сейчас он снова был совсем близко, как раз в той стороне, где пропал Лех… и не надо быть гением, чтобы сообразить, что они должны были столкнуться нос к носу. Спаси Двуединый!! Только не это!!

Я почти бегом кинулась обратно, ориентируясь на смутные звуки отчаянной возни. Стремглав проскочила пышные заросли папоротника, лихо перепрыгнула через какой-то валун, уже нутром чуя грядущие неприятности. Выметнулась на небольшую полянку и как раз успела увидеть, как Лех с проклятием прижался спиной к молодой сосне, лихорадочно озираясь в поисках спасения. Его нож валялся далеко в стороне, рубаха оказалась порвана, лубки отлетели прочь, словно по ним небрежно ударили чьи-то острые когти. Спина перепачкалась в земле и травяном соке, потому что его явно умудрились опрокинуть, да, хвала Двуединому, вскочить после первого шока на ноги он все-таки успел. А громадный тигр, низко пригнув голову, с неумолимой неторопливостью приближался к раненому и почти беззащитному воину, отлично зная о своем превосходстве. Никакой меч не сдержит такую тушу, никакой нож не спасет, ни одним заклинанием от него не отобьешься, потому что раздраженный оборотень явно не собирался отпускать своего противника живым.

— Не смей! — рявкнула я, опрометью ринувшись наперерез.

Лех вздрогнул и качнулся навстречу.

— Стой, Трис! Не надо! Он тебя убьет!

— Не смей, кому сказала!! Не трогай его!! — я оттолкнула протянутую руку и буквально втиснулась между ними, отпихнув попытавшегося меня перехватить Леха, зло уставившись на попятившегося тигра и чуть не двинув кулаком по черному носу. — Не тронь его, понял?! У тебя нет никакого права!!

Ширра хищно сузил непроницаемые черные глаза, в которых почти не было видно золотистых искорок, глухо зарычал, прижав уши к голове, нервно дернул хвостом, а потом все-таки медленно, крайне неохотно, но отступил на шажок.

— Трис, что ты делаешь? — почти простонал сзади Лех, пытаясь сдвинуть меня с места и вдвинуться между мной и тигром, но не тут-то было — я стояла, как скала, бешено раздувая ноздри и гневно глядя в такие же злые глаза напротив. — Трис!! Отойди!

Я не услышала.

— Не смей! — зло прошипела прямо в рассерженную морду, чуть сгибая и поднимая правую руку для хлесткого удара. — Ты меня понял? НЕ СМЕЙ!!

И Ширра отступил. Несколько долгих секунд еще сверлил меня горящим взглядом, глухо урча и явно не желая оставлять Леха в покое. Но затем несильно вздрогнул, его глаза внезапно погасли, лютая злоба оттуда ушла, бесследно растворившись в бездонной черноте мягко мерцающих радужек. Вместо прежнего бешенства там снова проступили спокойные золотистые искры, а потом он прерывисто вздохнул, отвернулся и, мрачно оглядев застывшего воина, неслышной тенью скользнул в темноту. Где и исчез без всякого шума, шороха потревоженных листьев и даже без привычного ворчания.

Я медленно разжала зудящие кулаки, чувствуя, как постепенно втягиваются на место звериные когти, и незаметно перевела дух. Надо же… получилось. Не стал он со мной связываться. Неужели догадался? Почувствовал, что теперь я готова ко всему? Руки мои увидел? Впрочем, какая разница? Главное, что он ушел и не успел никого поранить. Ни меня, ни этого упрямца, который, похоже, решил далеко не уходить, а дожидаться моего возвращения поблизости. Чтоб, значитца, его и в подглядывании нельзя было уличить, но и он меня из виду не упустил.

Я устало обернулась и, взглянув на его виноватое лицо, покачала головой.

— Дурак. Просила же…

— Извини, — отвел глаза Лех. — Он тебя не задел?

— Нет.

— Ииров оборотень! Похоже, с самого начала за нами следил, а как увидел, что я остановился… я уж подумал, что больше не выпустит, а он вон как… послушал тебя. Значит, хозяйкой признал.

Я презрительно фыркнула.

— С ума сошел? Ты глаза его видел?! Такому не хозяйка, а цепь нужна! Да потолще и покороче, чтобы хоть так учился себя на людях вести! Ненормальный! Считает, что вправе отнимать чужую жизнь, когда ему заблагорассудится! И тогда, когда вздумается, не считаясь ни с чем и ни с кем! Тоже мне, великий тигриный король! Небось, свободу почуял! Некоторых, как оказалось, даже клетка ничему не учит — все считает себя пупом земли! Засадить бы его обратно на пару месяцев… видно, мало досталось! Не стоило мне вмешиваться… тьфу! Ты сам-то как?

Лех озадачено пожевал губами.

— Живой… вроде.

— Не порвал он тебя?

— Нет, все нормально. Он просто не успел… ревнивый! Проклятие, Трис!!

Я зло сузила глаза.

— Ревнивый, говоришь? Был бы у него для ревности хоть один повод, я бы, может, еще поняла. А так… засунул бы он ее себе знаешь куда?

— Тебе лучше вернуться, — обеспокоенно огляделся Лех, неловко подтянув больную ногу.

— Нет. Мне надо вымыться и привести себя в порядок. А вот тебе действительно пора — не думаю, что он далеко ушел.

— Я тебя одну не оставлю!

— А что мне грозит? — хмыкнула я, неожиданно успокоившись. — Ну, сожрет он меня, в крайнем случае? Вам же проще будет. А если нет, то хоть остальную живность по округе распугает. Тем более, тебе все равно с ним не справиться. И никому вообще. Поверь, я видела, на что он способен — это действительно страшно. У вас не будет ни единого шанса, так что не дергайся и иди спать.

— Трис…

— Все, закрыли тему. Возвращайся в лагерь и постарайся с этим больше не медлить. Не думаю, что меня послушают во второй раз, так что не испытывай судьбу и ЕГО терпение, потому что оно, насколько я успела понять, очень невелико. И как раз должно закончиться к концу нашего разговора. Все, ступай, я скоро вернусь. Спокойной ночи, — я обогнула встревоженного Леха по широкой дуге, ободряюще похлопала его по плечу и как можно быстрее покинула поляну, пока он не опомнился. А чтобы ни у кого не возникло никаких иллюзий по моему поводу или соблазна совершить какую-нибудь глупость, намеренно ушла гораздо выше по течению бурной речки, отыскала уютное местечко, где меня и днем-то было бы затруднительно заметить, а уж ночью точно никто не найдет. После чего скинула сапоги, быстро разделась, оставив на себе только длинную белую рубашку, и с нескрываемым удовольствием забралась в теплую воду.

Ох, как же хорошо…

Оборотня я, как ни странно, больше не боялась. Совсем. Скорее внутри поселилась какая-то странная веселая, бесшабашная, ничем не объяснимая злость, слегка дурманящая голову и заглушающая робкий голос разума, неуверенно пытающегося вернуть меня на путь истинный. Надо было, наверное, испугаться или почувствовать себя неуверенно от самого факта этой недолгой стычки с существом, которое могло одним ударом переломить меня пополам. Да я еще и в морду ему чуть не заехала сгоряча, наорала, обругала, едва не пнула… должно быть, он сейчас сильно злится? Но мне до смерти приелись его царские замашки и многозначительное фырканье. Достало это бесконечное выпендривание. Его слежка, вечное недовольство, неоправданная мания величия и откровенное пренебрежение человеческими судьбами. Нет уж! Хватит. Надоело все время ждать подвоха. Надоело шарахаться от каждого куста и с холодеющим сердцем высматривать, не появился ли где этот клыкастый монстр. Пусть себе рыскает по окрестностям! Пусть подсматривает, сколько хочет! Хоть язык себе от злости откусит, но больше я не поддамся! И отказывать себе в удовольствии тоже не стану. Ясно? Буду делать то, что считаю нужным, гулять в гордом одиночестве, купаться и отдыхать сколько душе угодно.

Ах, тебе что-то от меня нужно?

Так приди и возьми.

Хочешь оставаться рядом с караваном?

Изволь соблюдать некие правила.

Не умеешь себя вести?

Так учись, дорогой, сдерживаться и нормально разговаривать! Иначе кому ты такой хороший сдался? Или ты все-таки оборотень? Злобный, вечно голодный монстр? Людоед? Кровожадный упырь? Нет? Вот и будь человеком, и тогда все станет гораздо проще. Глядишь, даже уважать начнут. А не нравится, так катись на все четыре стороны!..

Да-да, так я и сообщила вслух, искренне надеясь, что меня услышали и правильно поняли. Ответа, разумеется, никакого не ждала и не высматривала по кустам стремительную черную тень. Зато наплавалась от души и выбралась на берег только тогда, когда почувствовала себя окончательно успокоившейся. А потом не отказала себе в удовольствии растянуться на мягкой травке и еще долго глядела в темное небо, бездумно изучая с детства знакомые созвездия и тихонько намурлыкивая под нос мотив старенькой песни, которую так любил распевал старый ворчун Вортон:

…Выше нос, готовьте сани:

Мы сегодня едем в баню.

Будем париться и мыться,

До упаду веселиться.

Будем плавать и смеяться.

Чтобы чаще нам встречаться!

Будем пить и хохотать,

Да красоток собирать.

Чтоб забыться, чтоб отмыться,

Жарким паром насладиться,

С чистым телом и душой

Возвратиться чтоб домой…

В какой-то момент я так увлеклась, что позволила себе даже улыбнуться, сладко жмурясь в свете выглянувшего месяца и наслаждаясь его мягкими объятиями. Неслышно урча, будто сытая кошка. Щурясь и едва не облизываясь. Конечно, круглая луна нравилась мне намного больше, потому что и сила у нее была не в пример активнее, но и маленький ее краешек мог принести ни с чем не сравнимое удовольствие. Под этим светом хотелось плыть, танцевать, хотелось отрастить себе призрачные крылья и кружиться в полнейшей тишине, словно трепещущий возле зажженной лампы мотылек. Казалось, только-только я закрыла глаза, а ноги сами собой несут куда-то и неслышно переступают в такт звучащей внутри мелодии. Сначала одной, потом другой, третьей… и я снова танцую во сне. Снова кружусь в загадочном хороводе. В кромешной тьме, над самыми высокими деревьями, под изогнутым куполом неба и в струях летнего ветра, ласково шевелящего мои длинные волосы. Казалось, я снова почти лечу и радуюсь своему счастью…

Наверное, ни у кого нет таких запутанных отношений с этим небесным светилом, как у меня. Но я не жалуюсь: луна дает мне силу и скорость, она исцеляет, защищает и бережет, как не умеет этого делать никто в целом свете. Но иногда она становится чересчур настойчивой, и тогда моя истинная сущность всеми силами рвется наружу, небрежно сбрасывая маски и многочисленные личины, за которыми я так хорошо научилась прятаться даже от себя самой. Признаться, в эти моменты я ее немного боюсь. И временами начинаю думать, что однажды нечто вырвется из моего тела и расправит крылья, как юная бабочка, выбравшаяся на свет из тесного кокона.

Но пока мне хорошо — я молода, неплохо выгляжу, могу выглядеть еще лучше и вообще как угодно. Мне всего двадцать два. Я полна сил и стремлений. А оберон… ну, он — всего лишь еще одно неизбежное зло, с которым я рано или поздно снова столкнусь лицом к лицу. Правда, надеюсь, это случится после того, как я-бабочка обрету свои лунные крылья. Ведь тогда мы с ним будем на равных…

Я даже не заметила, как миновала полночь. Не услышала тихий плеск в недалекой воде, негромкое шуршание сосновых крон над головой и умолкшего на середине песни крупного кузнечика. Не сразу услышала торопливый топот бегущих ног и далеко не сразу сообразила, что этот топот был каким-то неправильным. Слишком легким для грузного мужчины, слишком мягким для женщины и слишком громким для подкрадывающегося зверя.

Лишь когда сквозь кусты продралась хрупкая фигурка в коротких штанишках и с совершенно белым лицом, на котором двумя яркими звездами горели неподвижные, какие-то пустые глаза, меня неожиданно осенило.

— Лука!!

Мальчишка, только что мчащийся на всех парах, внезапно встал, как вкопанный, невидяще глядя куда-то сквозь меня, и я, наконец, смогла его хорошо рассмотреть. Он был бос, почти гол, если не считать жалких обрывков рубашки на худеньких плечах и изорванных в клочья штанов. Руки и стопы перепачканы в земле, исцарапаны и выглядят так, будто весь немалый путь до реки он проделал не на двух, а на всех четырех конечностях. Грудная клетка бурно вздымается, как от сильного бега. На тонкой шее мощно колотится сонная жилка. Глаза огромные, нечеловеческие, почти черные, хотя только утром казались теплыми, коричневыми, как у отца и деда. Вместо зрачков — два глубоких провала, в которых в такт биению сердца пульсируют странные желтые мотыльки. Губы бледные, прикушенные до крови. Кожа влажная и тоже нечеловечески белая, будто из нее кто-то высосал всю кровь. Но глубоких ран на теле нет. Так, небольшие царапинки и ссадины от хлестких веток, на которые он в каком-то странном забытьи совершенно не обратил внимания. Просто мчался, будто дикий зверек, на один ему слышимый зов и, позабыв обо всем на свете, стремглав спешил кому-то навстречу.

Я очень осторожно, боясь спугнуть, села и посмотрела в его мерцающие непонятными огнями глаза. Да, никакой ошибки нет — сейчас они действительно казались угольно черными, а не карими. Глубокие, бездонные, почти без белков… проклятье! Почти как у меня в редкие лунные ночи! Что же такое с ним творится?! Неужели мы в чем-то похожи?!! Эти странные зрачки…

Золотой месяц щедро пролил на нас теплый свет, незаметно выбелив мою макушку и кожу на руках, но я не заметила — неотрывно смотрела в широко распахнутые глаза мальчика и пыталась его услышать.

Домой… домой… домой… — билась в его голове настойчивая мысль. — Домой… скорее домой…

Не знаю, что меня подтолкнуло: то ли вспомнившийся рассказ Леха, то ли плещущееся отчаяние в этих странных глазах, то ли яркий свет, льющийся с темных небес, от которого мои руки стремительно теряли загар и прежний облик. Я не думала в тот момент. Я просто опустилась на колени перед дрожащим парнишкой и протянула ладони навстречу.

— Твой дом теперь здесь, Лука, — сами собой шепнули губы. — Рядом с людьми, с отцом и матерью. Ты слышишь? Помнишь ее? Зита… твою маму зовут Зита, мальчик, а отца — Велих. Ты нужен им. Очень нужен. И они тебе тоже нужны. Они теперь — твоя семья. Не ищи другой доли, это не твое.

Лука несильно вздрогнул и неуверенно моргнул.

— Не мое?

— Нет, Лука. Больше не твое. Ты уже нашел свой дом. Ты УЖЕ дома. Здесь. Сейчас. Рядом с теми, кто тебе дорог и кто тебя любит.

— А как же ОНИ?

— Они отпускают тебя, — зачем-то сказала я и сама удивилась тому, как искренне это прозвучало. — Они поймут. И я пойму тоже.

— Ты тоже отпускаешь? — неверяще переспросил мальчик.

— Конечно, малыш. Ты свободен в своем выборе. Хочешь остаться?

Он судорожно сглотнул.

— Да.

— Тогда пусть так и будет.

Лука крепко зажмурился, словно пытался проснуться, по его щекам быстро пробежали две мокрые дорожки, из груди вырвался тихий всхлип, а за ним — долгий, прерывистый вздох, полный неимоверного облегчения.

— Спасибо…

Я странно улыбнулась и, едва он качнулся навстречу, осторожно обняла худенькие плечи. Ненадолго притянула к себе и неожиданно поняла, что странный блеск в его глазах был ничем иным, как еле сдерживаемой запрудой слез, будто маленький Лука надвое разрывался между прошлым и настоящим. Именно из-за них мне показалось, что глаза так странно потемнели. Нет, не болезнь это была и не проклятие. Что-то странное, пока непонятное, но смутно знакомое и почти такое же сильное, как стремление к жизни. Казалось, он настойчиво бежал от какой-то древней памяти, страдал и мучился, не понимая, как надо поступить, когда что-то сильнее воли зовет вперед, просыпаясь в редкие моменты прозрения, но родной дом и теплые воспоминания о матери упорно тянули его обратно. Что с ним случилось? Отчего произошло такое раздвоение? Я не знаю. Рум как-то говорил, что иногда люди помнят прежние жизни и долго не могут определиться, где реальность, а где ее отражение. Вот и Лука никак не мог найти себя. Может, он просто запутался в воспоминаниях? А теперь, наконец, отыскал надежную опору и с радостным вздохом принял ее, как данность?

— Спасибо, Трис.

— Не за что.

Он на миг отстранился, глядя на меня самыми обычными, карими, как прежде, глазами. Тихонько шмыгнул носом, размазывая по стремительно розовеющим щекам мокрые дорожки. Недолго изучал мое лицо, освещенное ярким полумесяцем, а потом тесно прижался и порывисто обнял за шею, будто я сделала для него сегодня нечто очень-очень важное.

Оставалось только гадать: что именно.

Но я не стала. Терпеливо подождав, пока он окончательно придет в себя, уверенно подхватила его на руки и быстро пошла в сторону лагеря. В конце концов, его скоро хватятся, поднимется переполох, люди опять не выспятся. Зачем нам лишнее беспокойство? Ведь ничего страшного на самом деле не произошло. Ну, подумаешь, малыш в кустики отлучился? Заблудился слегка, да я вовремя отыскала. Чем не объяснение?.. Так я размышляла, споро направляясь обратно. Прикинула так и этак, поразмыслила, заколебалась, но затем откуда-то поняла, что больше с Лукой странных приступов не повторится, и окончательно успокоилась. Какое-то время молча шагала по темноте, прикидывая, как незаметно просочиться в лагерь, никого не перебудив и не вызвав ненужной паники. А потом мне резко стало не до размышлений, потому что мальчик вдруг приподнял голову и неслышно шепнул:

— А ты красивая, Трис… правда. Мне понравилось, как ты танцуешь.

Вздрогнув от неожиданности, я быстро повернулась, Лука уже крепко спал, все так же обнимая меня за шею и доверчиво прижавшись щекой к груди.