13

Воронца мы похоронили здесь же, неподалеку от берега, в тихом и спокойном березняке, под пение соловьев и бодрый перестук невидимых дятлов. Он тихо умер ночью, никого не потревожив ни криком, ни стоном, ни шевелением. Просто перестал дышать и все, а нашла его я, потру, когда собралась заново перевязать и напоить. Жаль мальчишку… действительно жаль.

Мужчины, как водится, скорбно помолчали над свежевырытой могилой. Зита всплакнула. Купец тяжело вздохнул, пуская по кругу скорбную чарку. А я, будучи лишней, терпеливо ждала возле потухшего костра и старательно делала вид, что в упор не замечаю громадную черную тушу, небрежно развалившуюся под дальними кустами, потому что треклятый оборотень, разумеется, никуда не ушел. Едва стемнело, он ненадолго растворился в лесу, где-то побродил серым призраком, пугая местную живность и непривычных к такому соседству птах. Но под утро снова вернулся, перепугав караульного до полусмерти, и бесшумно улегся в облюбованном месте. Нисколько не боясь ни огня, ни нацеленного в морду арбалета, ни сдавленных проклятий Яжека, слишком поздно сообразившего, кого он чуть не подстрелил. Просто явился и по-хозяйски улегся, ничуть не усомнившись в своем праве на это.

Обнаружив его в подозрительной близости, я предпочла сменить диспозицию. Сон, знаете ли, вдруг пропал рядом с таким чудовищем. Среди себе подобных оно как-то спокойнее. А едва народ занялся нелегкими похоронными хлопотами, вообще перебралась поближе к Леху. Во избежание, так сказать недоразумений. Тот изрядно удивился, однако возражать не стал. Тем более что для прогулок вместе со всеми все еще был довольно слаб — нога по-прежнему выглядела скверно, сгибаться, как положено, не хотела, а при малейшем неловком движении начинала нещадно ныть и пропитывать повязки свежей кровью. Вот и сидели мы с ним на пару, исподтишка поглядывая то на оборотня, то друг на друга, и молчали, как заправские заговорщики.

Подметив неладное, я нахмурилась, внимательно оглядела не понравившуюся мне ногу и требовательно уставилась на якобы прикорнувшего воина. Ага, так я и поверила, что он спит! Щас! — как любил говорить Рум. Оставил бы он без присмотра громадного тигра у себя под носом! Не смешите бабушку! Вон, как меч свой положил — только пальцы сожми, и рукоять у тебя в ладони!

— Ну? И долго ты будешь изображать тут умирающего героя?

Лех удивленно приоткрыл один глаз и воззрился снизу вверх.

— Ногу, говорю, сохранить хочешь? Или предпочитаешь остаться калекой?

— Ты о чем? — хрипло прокашлялся он.

— О тебе, болван. И о том, что если не затянуть рану, как следует, ты и через месяц не поднимешься.

— С раной все в порядке, — нахмурился воин.

— Да? — ядовито улыбнулась я. — А не твоей ли кровью тут пахнет? Не твоя повязка сползла, предоставив возможность всевозможной заразе безнаказанно копаться у тебя внутрях? Или, может, это не твоя морда кривиться от каждого движения?

— Тебя это не касается, — сухо проинформировали меня, ожегши ледяным взглядом.

— Конечно, нет. Зато твоих друзей, которым предстоит по десять раз на дню волочь тебя на себе в кусты, еще как касается. И отца твоего тоже. И брата, которому на фиг не нужно брать на себя пожизненное содержание хромого придурка, у которого в свое время не хватило мозгов, чтобы нормально о себе позаботиться. Зато хватило гордыни и ложной скромности, чтобы не попросить о помощи!

Лех ошеломленно кашлянул.

— Кхе… ты в своем уме, девка?!

— Я-то в своем, — отпарировала я, сверля его негодующим взглядом. — А вот у некоторых зреет недостойное зрелого мужа желание выглядеть умнее, чем они есть. И по-дурацки молчать, когда нужно говорить. Особенно тогда, когда еще можно помочь и отделаться малой кровью.

— Ого! Раз ты такая умная, может, объяснишь мне, дураку, что тут можно сделать? — с издевкой отозвался он, растягивая губы в резиновой усмешке. — Может, научишь, как надо парой слов сращивать сломанную кость или заживлять глубокие раны, которым всего сутки? Может, ты у нас скрытая магичка, о которой мой амулет ничего не сообщил?

— Кости тебе сращивать никто не собирается, — так же сухо проинформировала я, мысленно отметив существование нехорошего «амулета», теоретически способного почуять мою жемчужину. — А вот с раной можно попробовать что-нибудь сделать.

— Неужели? И каким же это образом, позволь спросить?

— С помощью эльфийского «эликсира». Еще вопросы?

Лех странно замер.

— У тебя что… есть?!

Я молча кивнула.

— Но откуда?!!!

— А вот это как раз не твое дело, — холодно процедила я, невольно покосившись на неподвижного тигра, чья шкура в свое время прекрасно обошлась без целительного снадобья эльфов, на которое я потратила в Тирилоне целое состояние. — Ну, так как? Будешь и дальше изображать уязвленную гордость или предпочитаешь разумное сотрудничество?

— «Эликсир» стоит бешеных денег, — задумчиво пожевал губами Лех, внимательно изучая меня с земли. — Зачем тебе тратиться? В чем смысл?

— Значит, отказываешься?

— Нет, — медленно покачал он головой. — Просто хочу понять.

— Ну, так понимай быстрее, пока я не передумала!

Лех смерил меня странным взглядом с ног до головы, неопределенно хмыкнул, пошевелил пальцами сломанной руки и, наконец, пожал плечами.

— Хорошо, я согласен.

Я насмешливо фыркнула и отошла за вещами.

— Согласен он… можно подумать, делать мне больше нечего, как уговаривать полечиться всяких недоумков, только и умеющих, что задирать длинный нос выше собственной головы!

— Он не длинный, — немедленно отозвался Лех.

— Зато слишком гордый. Такой же, как у некоторых… — я замолчала и опустилась на траву рядом с ним. — Давай уж, открывай и показывай, что там есть. А я посмотрю, имеет ли смысл тратить на тебя такое богатство.

С непроницаемым лицом он сдвинул плащ в сторону, открывая изуродованную ногу, здоровой рукой осторожно размотал окровавленные тряпицы, на которых действительно выступила свежая кровь. Слегка скривившись, отодрал присохшую по краям повязку и вопросительно приподнял брови. А я на мгновение замерла, запоздало сообразив, почему он ТАК не хотел, чтобы я ему помогала. Ни вчера, ни сегодня. Просто… рана оказалась не скверной, а ОЧЕНЬ скверной. Более того, она тянулась рваными краями от самого колена, по внутренней поверхности бедра и почти достигала паха, чуть не касаясь дорогого для любого мужчины органа.

«Орган» Лех, конечно, прикрыл плащом, потому как ничего другого на нем надето не было — повязки промокали так быстро, что нечего и думать натянуть на него штаны. Единственное, что он себе позволил, так это обмотать чресла куском чистой ткани и тем самым скрыть от внимательного женского взгляда едва не оттяпанное «достоинство». А сейчас еще и прикрыл ладонью, чтобы оттуда, не дай Двуединой, ничего ненароком не вывалилось.

— Забавная у тебя рана… — наконец, прокашлялась я, всеми силами удерживая на лице бесстрастное выражение. — Пожалуй, без «эликсира» действительно не обойтись. Тебе больше ничего не отрезали?

Он враждебно зыркнул, враз оказавшись в унизительном положении подчиненного и полностью зависимого от моей воли, но от грубости все-таки удержался. Что ж, и на том спасибо. Мог бы обложить по матушке, однако сладил с эмоциями — угрюмо промолчал. Хотя, кажется, уже пожалел, что согласился на такого сомнительного «лекаря».

— Ладно, — я пожевала губами и потянулась к мешку. — Давай попробуем. Правда, щипать будет здорово, но, надеюсь, ты потерпишь.

Ничего экстраординарного в эльфийском «эликсире», конечно, не было — так, несколько редких травок, мазевая основа, немного минералов и крохотная толика серебра, истолченного в мельчайшую пыль. Серебро не зря так ценится — оно работает не только против всякой нежити, но и превосходно справляется с любой другой заразой. Даже с той, которую не видно обычным взглядом. Мастер Ларэ всегда имел при себе серебряную ложку и неизменно повторял, уплетая приготовленную мной еду, что эта ложка сумеет уберечь его от всего недоброго. Даже от злого колдовства и нехороших последствий моей неумелой стряпни.

Я осторожно развернула тщательно сложенные тряпицы, достала небольшую баночку с безумно дорогой мазью, щедро зачерпнула прозрачную субстанцию и принялась бережно втирать вокруг вздувшихся краев безобразной раны, стараясь не затолкать внутрь. Не то, что это принесет какой-то вред, но мастер Ларэ всегда повторял, что для таких снадобий не нужна открытая рана, они работают исключительно через неповрежденную кожу, так что лишнее усердие только доставит болящему ненужные страдания.

«Эликсир» почти не имеет запаха, он бесцветен и, что характерно, слегка мерцает в лунным свете мягкими серебристыми искорками. Кстати, по этим признакам его очень легко отличить от любой подделки, коих на рынках водилось великое множество. Но узнать его все-таки можно. Если, конечно, знаешь об этих его свойствах. Я, разумеется, знала, а потому сразу проверила и сейчас была полностью уверена — МОЙ «эликсир» точно настоящий. И это значит, что у Леха уже должны появиться первые признаки несомненного исцеления. Точнее, дичайшее жжение в поврежденном бедре и прилегающих к нему тканях. Причем, чем чувствительнее и нежнее кожа, тем больнее будет жечься.

Я опасливо покосилась на странно закаменевшее лицо воина и мысленно посочувствовала — на себе испытала недавно, до чего это погано. Да-да, именно благодаря «эликсиру» на моих плечах так быстро зажили следы от чужих когтей, и никакого чуда тут нет. Но я, в отличие от него, тихо выла в землю и чуть не каталась по траве, не скрывая слез. А он…

Лех судорожно вздохнул, плотно прикрыл веки, старательно дыша через нос и незаметно стискивая зубы. Его лицо побледнело, напряглось, на висках выступили крохотные капельки пота. Сильные пальцы с такой мощью сжали рукоять меча, что под кожей проступили вздувшиеся вены, а костяшки жутковато побелели. Он вжался затылком в тележное колесо, тяжело задышал, напрягся всем телом…

Я поспешно наклонилась и принялась дуть на несчастную ногу, чтобы хоть как-то облегчить ему жизнь. Ох, до чего же неудачно его располосовал чужой меч! Чуть не задел самое дорогое! А поскольку я щедро намазала все, до чего мне позволили дотянуться… нет, ТУДА не позволили, конечно, да я бы и сама не сунулась… но, боюсь, он все равно должен себя чувствовать сейчас, как грешник на раскаленной сковородке.

— Фьють! — вдруг восхищенно присвистнул кто-то со спины. — Лех, да ты, оказывается, хорошо устроился!

Я вздрогнула и машинально отпрянула в сторону, запоздало сообразив, что стою тут не в самой благопристойной позе над изрядно раздетым мужчиной. А потом услышала многозначительные смешки вернувшихся караванщиков и чуть не сплюнула со злости. Шутники, что б их! Весело им, видите ли! Нашли повод!

— О-о-о, — протянул кто-то еще. — Лех, да ты в самом деле молодец! И суток не прошло, как уже с новой подругой!

— Я-то думал, при смерти лежит! Последние минуты считает, а тут — от оно как… оказывается, есть еще силенки, раз сумел так быстро… ого-го-го, каков мужик!!

— Заткнись, Янек, — зло процедил Лех, открывая глаза и прожигая бешеным взглядом смешливого возницу. — Заткнись, богом прошу, пока я не встал и не вырвал твой длинный язык.

Янек — молодой парень с хитрым лицом проказливого пацана только усмехнулся шире.

— Боюсь, ты немного… гм, занят для того, чтобы исполнить свою угрозу.

— Зато не занята я! — прошипела я, стремительно разворачиваясь и коротким движением подсекая опрометчиво приблизившегося болтуна под колени. Незадачливый парень успел только охнуть, а потом со всего размаху рухнул навзничь и крепко приложился темечком. Но, пока он ошарашено моргал и прокашливался, пока остальные только-только разевали рты, хищной змеей метнулась к нему, а затем, нехорошо улыбнувшись, взяла стервеца за глотку.

— Ну? Так что ты хотел сказать? Кто тут не способен выполнить свою угрозу?

Янек сдавленно захрипел, вцепившись пальцами в мою руку, но куда там — я даже не почувствовала его жалких попыток! Только улыбнулась совсем уж зловеще, дабы придурок проникся получше, и, наклонившись к самому лицу, тихо сказала:

— Еще один намек в таком тоне, удавлю. Понял?

Он опасно побагровел и пискнул что-то невнятное. Его руки продолжали бессильно царапать мои кисти, воздуха в груди оставалось все меньше и меньше, в глазах, наконец, проступил запоздалый страх. И только тогда я позволила ему вздохнуть. Янек хрипло закашлялся, судорожно хватая ртом свежий воздух и постепенно возвращая нормальный цвет лица.

— Ты меня понял? — раздельно повторила я, дождавшись, пока он начнет снова соображать.

— Д-да…

— Отлично. А теперь пошел вон отсюда, пока я не передумала.

Проводив торопливо отползающего парня сузившимися от гнева глазами, я холодно оглядела столпившихся караванщиков, убедилась, что меня ВСЕ поняли правильно, и спокойно вернулась к зло шипящему Леху, успевшему прикрыть первозданную наготу полой длинного плаща. Не знаю, что уж он увидел в моем лице, но протестовать, когда я сдернула ткань и снова взялась за ногу, почему-то не стал. Терпеливо подождал, пока я закончу с «эликсиром», мужественно вытерпел тугое бинтование, но вздохнул с непередаваемым облегчением, когда я отерла перепачканные ладони и, наконец, отошла.

— Спасибо, Трис.

— Не за что. Вечером придется повторить.

Лех беззвучно выругался, торопливо закутываясь в тряпки, но я уже не смотрела. Вернее, смотрела не на него, слишком медленно осознавая причину, по которой мне безнаказанно позволили придушить неразумного сопляка и спокойно закончить с чужой раной: между мной и опасливо попятившимися людьми, сжав челюсти и раздраженно помахивая длинным хвостом, стоял вздыбивший шерсть черный тигр.

Я несколько секунд в упор изучала его сузившиеся глаза, в которых почти не было заметно золотистых крапинок. Отстраненно отметила, что он снова здорово сердится. Так же бесстрастно кивнула своим мыслям, не слишком вникая в причины, а потом совершенно спокойно отвернулась и отправилась прочь. Отмываться.

В промокшей за ночь повозке было промозгло и сыро, словно в подвале нерадивого крестьянина. Низкий полог неприятно хлопал от поднявшегося ветра, с потолка частенько подкапывало. Большие колеса отчаянно скрипели на все лады и то и дело норовили завязнуть во вчерашней грязи. Когда такое случалось, я молча вылезала наружу, помогала толкать повозку наравне со всеми, старательно не замечала выразительных взглядов со стороны, а потом снова забиралась внутрь, напряженно гадая, решат ли меня вежливо попросить покинуть гостеприимный караван или просто некрасиво укажут на дверь.

Люди молчали. Но так красноречиво, что было бы лучше, если бы меня просто грубо вытолкали прочь.

Оставалось только ругать свою несдержанность и терпеливо ждать, чем это все закончится. Стыдно признаться, но, кажется, я действительно отвыкла от компании. Действительно разучилась жить рядом с кем-то еще, кроме верного Рума и моей вечной тяги к неизведанному. А может, просто никогда не умела этого делать? Скорее всего, так и есть. Наверное, не надо было пугать до икотки этого молодого дурака? Не надо было откидывать челку и демонстративно сверкать глазищами по сущим пустякам? Особенно тогда, когда они стали такими яркими и подчас пугают меня саму. Что уж говорить о неподготовленных зрителях — Янек, вон, от меня до сих пор шарахается и принимается хвататься за обереги. Еще бы. Я бы и сама схватилась, если бы вдруг оказалась на его месте! Не зря же так упорно не смотрю в зеркала и на текущую воду! Не знаю, конечно, что именно им там привиделось, но полагаю, ничего хорошего. Один только Ширра не испугался моего вида; причем, не только не испугался, а еще и разозлился. Да так крепко, что с самого утра аж носа не кажет из леса.

Ширра — это наш вездесущий оборотень, если кто не понял. Точнее, это я его так назвала про себя, чтобы называть его хоть как-то. А что оставалось? Сам он имени сообщить не соизволил, не представился и вообще не пожелал общаться… ну ладно, на самом деле это я не пожелала, но не в этом суть. Обращаться и обозначить его все равно как-то нужно, потому что он явно не собирается никуда исчезать, вот я и решила дать ему имя. Всякие там «кисы», «котики» и «мурзики» не годились, потому что он может быть кем угодно, но только не ласковым котенком. А «Ширра» звучит довольно неплохо. И на эльфийском означает что-то вроде «непримиримого», насколько я помню. Для него как раз подходит. Не знаю уж, откуда оно пришло мне в голову, но думаю, именно его любимое «шр-р-р» ненавязчиво подтолкнуло к этой мысли, так что теперь я могу его с чистой совестью именовать не «проклятый оборотень» (потому что никакой он не оборотень) или «мерзкий лицемер», а просто Ширра. Может, не слишком оригинально, зато очень верно.

Так вот, Ширра с самого утра так озлился, что едва я отвернулась, как он огромными скачками скрылся из глаз. Чему, признаться, я была только рада — лишний раз наблюдать его поблизости — удовольствие, надо сказать, ниже среднего. Сродни зрелищу крадущегося глухой ночью призрака, от которого совершенно не знаешь, чего ждать — то ли мимо пройдет, не тронув, то ли щеку пощекочет серым туманом, а то ли внезапно оживет и накинется голодным вурдалаком. Так и с ним. Поэтому я вздохнула с облегчением, когда этот странный зверь с человеческими повадками бесследно пропал из виду. После чего тщательно умылась, надежно убрала баночку с бесценным снадобьем, на которое во время моего недолгого отсутствия никто не рискнул покуситься, а потом нагло забралась в облюбованную повозку и уткнулась носом в промокшие тюки, ожидая возмущенного вопля.

Никто не завопил, что странно — люди в гнетущем молчании собрались, наскоро перекусили остатками вареной кабанятины и с мрачным видом разбрелись по местам. Вскоре повозки стронулись с места (да-да, даже моя!), моим соседом по «камере» снова оказался одноногий Лех. Видно, Брегол, если и хотел поддаться соблазну, сына все-таки не решился бросить, поэтому могучего тяжеловоза впрягли на законное место, и мы покатили дальше.

Я заново вспомнила свой досадный промах и неслышно вздохнула.

— Трис? — немедленно пошевелился Лех.

Молчание.

— Трис? Ты что, сердишься?

— Нет.

— Брось, не бери в голову: Янек просто дурак и мелет языком, где ни попадя. Он не хотел тебя обидеть. Не злись, ладно?

— Я не злюсь.

— Трис?

Я снова промолчала, откровенно не зная, что сказать.

— Три-и-с?

— Ну что? Чего тебе не спится? — не выдержав, я резко приподнялась на ворохе тканей и вопросительно уставилась на соседа: Лех тоже подполз ближе, благо в отсутствии третьего человека это стало сделать не в пример легче, и выжидательно уставился в ответ. — Что опять?!

Он странно умолк, а я снова опустила веки и спряталась за густой челкой, как за занавесом. Правда, следить за ним не перестала, поэтому вовремя подметила неладное и проворно отдернула руку, когда он попытался ее коснуться. А затем снова почувствовала, как накатывает утреннее раздражение. Что ему надо? Чего привязался? Нога прошла? Боли нет? Полегчало? Или чувство вины замучило? Так он тут совсем не причем — это я не сдержалась, нелепо оплошала, ненароком открыв то, что открывать не следовало, и здорово напугав этим посторонних. Это я виновата, не он. Я опрометчиво показала краешек своих способностей и так глупо засветилась. Такой четкий след оставила для оберона, что просто тоска берет. А Янек… да что Янек? Дурак он и болтун. Но ему не грозит быть разорванным на части в любой момент, а я вот сижу теперь и не знаю, что делать — то ли бежать отсюда, то ли поворачивать назад, надеясь сбить преследователя с толку.

— Трис, перестань…

Я угрюмо насупилась, незаметно изучая встревоженное лицо Леха. Странно: мне казалось, он совсем непробиваемый — вчера слова сквозь зубы цедил, все щурился и подозрительно косился, будто стрелок сквозь прицел взведенного арбалета. Казалось, что он значительно старше и… жестче, что ли? Не знаю. Но сейчас эта бесстрастная маска вдруг сползла с него, как ненужная личина, и я к огромному удивлению обнаружила под ней не прожженного старого циника, привыкшего решать проблемы быстро и самым радикальным способом, а достигшего зрелости мужа, способного на сочувствие, переживания и даже, как ни странно, на искреннее беспокойство за чужого, в сущности, человека. Не знаю, что уж на него сегодня нашло, но сейчас стало отчетливо видно, что ему всего лишь слегка за тридцать, что младшего брата он перерос на какие-то пару-тройку лет, а не на десятилетие, как казалось буквально вчера. Что имеет внутри прочно устоявшиеся принципы, но при том все еще довольно гибок и умеет быстро приспосабливаться к переменам. Не закостенел в отведенных рамках и не заплесневел, как плохо просоленный огурец. Искренне переживает о случившемся и вообще — на самом деле не такой бесчувственный, каким хотел казаться раньше. Просто жизнь у него выдалась не слишком веселая, вот и наполнились карие глаза вечным подозрением и ожиданием подвоха, да старый шрам на виске его сильно состарил. Только и всего.

От этой неожиданной мысли я так озадачилась, что даже задумчиво уставилась в ответ, позабыв о том, что вроде не собиралась этого делать. Снова всмотрелась в его глаза, но ничего нового больше не нашла и покачала головой.

— Надо же…

— Что? — непонимающе моргнул Лех и поспешно оглядел себя. — Что-то не так?

— Нет. Просто мысли вслух. Не бери в голову.

— Ты тоже. Может, все-таки скажешь, что случилось?

— Ничего, — медленно ответила я. — Абсолютно ничего.

Лех скептически приподнял бровь.

— М-да? Хочешь сказать, мне померещилось? И ты не швырнула беднягу Янека на землю со всего маху? Не придавила так, что у него аж глаза выпучились наружу? Не напугала своей зверюгой остальной народ и не металась по поляне, как злой вихрь? Знаешь, я немало повидал в этой жизни, но еще никогда не встречал людей, которые бы так быстро двигались!

«Откуда ты знаешь, что я — человек? — тяжко вздохнула я про себя. — Даже я порой в этом сильно сомневаюсь, так что на самом деле ничего странного тут нет. Как и в том, что я вас догнала за полночи, в одиночку перебила хребты парочке разбойников, а потом легонько опрокинула этого недоумка, вздумавшего намекать на всякую похабщину».

Лех, похоже, тоже об этом подумал.

— Трис… ты, случаем, не оборотень?

— Вроде, нет, — снова вздохнула я. — И даже не нежить, представляешь? Крови не пью, по ночам не перекидываюсь, в болоте не живу и даже спокойно гуляю при свете солнца. Ем, сплю, в кустики хожу, когда приспичит… странно, да? И руки у меня тоже две, что вообще ненормально. Ты это хотел сказать?

Он тихо хмыкнул.

— Зато у тебя глаза светятся, — неожиданно выдал, будто сообщал сейчас страшную тайну, и снова выжидающе посмотрел.

— А у тебя шрам на пол-лица. Ну и что? У каждого свои маленькие недостатки.

Лех странно наклонил голову, тщетно пытаясь рассмотреть мои глаза.

— Нет, правда, — повторил он. — Они действительно светятся. Особенно ночью.

— Это оттого, что я в темноте хорошо вижу. Как кошки. Видал, какие у них зрачки, если ткнуть в морду факелом?

— Нет, тут другое: у кошек они зеленые или желтые, если их сильно разозлить, а у тебя… как расплавленное серебро, пожалуй. Не знаю. Не видел такого никогда. Убери волосы, а? Я хочу взглянуть поближе.

— Не стоит, — я быстро отвернулась. — Это может быть опасно.

Лех ничего не сказал. Только взгляд из удивленного стал снова настороженным, да голос слегка отдалился, словно он благоразумно отодвинулся. Но ненадолго: довольно быстро он справился с неуверенностью и снова протянул руку, от которой я шарахнулась быстрее, чем сама осознала, что делаю. Вжалась спиной в деревянный бортик повозки, подтянула ноги и торопливо отодвинулась на максимально возможное расстояние, настороженно замерев и лихорадочно просчитывая ситуацию.

Лех с досадой поджал губы, но дальше не полез.

— Трис, ты что… боишься?

— Боюсь, — неожиданно призналась я, внимательно следя за его руками. — Не прикасайся, пожалуйста. Мне не нравится.

— Кого ты боишься? Меня? Не надо — я не обижу.

Меня против всякого желания пробил нервный смех.

— Ой ли? Помнится, всего сутки назад ты был готов меня серебром утыкать, чтобы убедиться в том, что я — живая!

— Ну, — неловко пошевелился он, отводя глаза. — Я не знал, чего от тебя ждать. Вы появились слишком вовремя. Слишком неожиданно. Неправильно. Рядом с Приграничьем, одни, без вещей и оружия… знаешь, сколько народу пропадает вот так? Просто повернувшись спиной к симпатичной незнакомке и не разглядев, что у нее вместо рук торчат длинные когти? Мавки, кикиморы, упыри, оборотни… кого тут только нет! Бывает, едешь мимо, а тебе из болота малыш во все горло кричит, что тонет. Сунешься, дернешься, а он тебя — хвать за волосы и в топь.

— Можешь не продолжать, я все прекрасно понимаю, — невесело улыбнулась я. — Если бы не Лука, за которым гнался какой-то урод, вообще бы не показалась вам на глаза. Шла бы себе потихоньку до самого Приграничья, и никто бы ничего не заметил.

— Зачем тебе в Приграничье?

— Надо.

— А почему напрямик решила идти? Через топи и болота?

— Я спешу.

— Ясно, — вздохнул Лех и вдруг укоризненно покачал головой. — Да вылезай ты оттуда. Не трону я тебя, поняла? И серебром тыкать втихомолку не стану — больно надо потом с твоим зверем разбираться.

— Он не мой, — непримиримо буркнула я.

— Может, и нет. Да только Янеку потом штаны пришлось менять, когда этот монстр на него просто посмотрел. Всего-то повернулся, клыки свои показал и шерсть вздыбил, а до сих пор поджилки трясутся с перепугу. Причем, не у одного Янека. Думаешь, чего народ так шарахается? Все ждут, когда он появится! Лишнее слово опасаются сказать, потому что слишком уж рьяно он тебя защищает. И, похоже, не накинулся той ночью ни на кого лишь оттого, что ты была рядом.

— Что-о?! — изумленно застыла я, искренне полагая, что ослышалась. — Как ты сказал: это из-за НЕГО от меня бегут, как от заразной?!! Из-за него?!!!

Не из-за меня?!!!

— Вот именно, — кивнул Лех. — Даже слепой дурак заметит, как он на тебя смотрит. Так что отпирайся — не отпирайся, а этот тигр идет только за тобой. Зачем и почему — сама должна знать, но сомнений нет: так оно и выходит. Впрочем, не думаю, что он обычный зверь: таких здоровых просто не бывает в природе. Да и взгляд у него чересчур острый. Не такой, какой должен быть у хищника его размеров и возраста. Зверь матерый, в полной силе, на пике мощи… будь осторожна, Трис. Может, он и человек заколдованный, а может, и в самом деле оборотень. Я в магии не силен, не могу сказать точно. Но знаю одно — пока ты здесь, он никуда не уйдет. А как только ты покинешь караван, и он нас больше не потревожит.

Меня мгновенно окатило морозом, а на коже выступили громадные мурашки. За мной?! Идет только за мной?!! Ну да, он ведь топает от самого Тирилона, зачем-то прятался, следил… Но я думала, ему просто по пути, любопытно стало или какая еще блажь взбрела в голову! Я его не звала, не искала и очень искренне не желаю видеть до сих пор! Вообще не нуждаюсь ни в каких попутчиках! И в ту схватку не просила его вмешиваться! В конце концов, просто не знала, что он идет за мной по пятам! Страстно надеялась, что больше никогда не увижу эту зубастую морду, от которой просто дрожь берет, а поди ж ты… выходит, ему от меня что-то нужно?!

— Только этого не хватало! — тихо простонала я, схватившись за голову.

— Вот и я о том же, — понимающе прикрыл веки Лехи, а потом осторожно протянул широкую ладонь. — Ладно, хватит сидеть на мокрых тряпках. Иди сюда, тут пока сухо и тепло. Да и плащ у меня теплый, так что можешь спокойно поспать. Никто не потревожит.

— Какой сон? С ума сошел?! Думаешь, я теперь смогу?! А плащ на месте оставь, не то застудишь себе… короче, все застудишь! Да и не намерена я на твои прелести любоваться сверх необходимого. Так что сиди и не дергайся! И руки не вздумай распускать!

— Что я, дурак? — вполголоса пробормотал воин, выразительно покосившись на мокрый полог, и, уже помогая перебраться мне на сухую половину, странно передернул плечами. Кажется, некстати припомнил держащегося неподалеку оборотня, который, вполне вероятно, имел очень острый слух и вполне мог отслеживать все происходящее в караване даже на приличном расстоянии. Затем он тихо вздохнул, откровенно не желая оказаться причиной лютой ярости странного зверя, который не далее как этим утром с немалым трудом (и это заметили все без исключения!) удержался от нападения на посеревшего от ужаса Янека. Опасно покачнулся, когда на особенно высокой кочке я неловко двинула его локтем под ребра и, потеряв равновесие, свалилась сверху. Наконец, осторожно отстранился, пристально взглянул мне прямо в глаза и мысленно закончил:

«Хотя… почему бы и нет?»