12

Противный дождик, наконец-то, перестал трепать мои нервы, но лучше от этого почти не стало — с каждого куста, с каждого дерева и каждой травинки беспрестанно капало, так и норовя налить по ведру воды за шиворот. Кони и всадники вымокли по самые макушки, тканые пологи на повозках потяжелели и бессильно обвисли, колеса вязли на раскисшей дороге. Воздух стал отвратительно сырым и влажным, а дрова — безнадежно мокрыми и скользкими.

За неполный день лес успел основательно пропитаться влагой, трава предательски скользила под ногами и копытами, сапоги разъезжались по мутной грязи, кони устало мотали головами и шумно отфыркивались, а люди ругались сквозь зубы и с надеждой посматривали на хмурые небеса, ожидая хоть какого-то проблеска в нерадостном мареве низко висящих туч. Бесполезно — солнце надолго скрылось из глаз. И, хоть до ночи было еще далеко, отчего-то казалось, что вязкая серая мгла уже подступает со всех сторон.

Брегол мрачно оглядел выбивающихся из сил тяжеловозов, оценил расплывающуюся кашу на дороге, кинул еще более неприветливый взгляд на небо и, скрепя сердце, скомандовал большой привал. Караван, медленно взобравшись на вершину небольшого пригорка, где было слегка посуше и не повсеместно хлюпали лужи, немедленно встал, привычно закручивая телеги вокруг будущего лагеря.

Я не стала дожидаться, пока возницы распрягут утомленных коней, а, выскользнув из-под мокрого полога, сноровисто огляделась. Так, пригорок небольшой, вода тут не задерживается. До реки далековато, но где-то наверняка пробивается наверх холодный ключ, иначе купец остановился бы в другом месте. Вокруг — величественные сосны, в стороне виднеется след старого кострища (ага! знал он, куда вел людей!), трава под ногами не такая сочная и длинная, как везде, так что тут наверняка не раз вставали лагерем до нас. Правда, давно это было, но это все же лучше, чем ничего.

Брегол распоряжался быстро, умело, спокойно. Возницам сразу указал, где следует разместить лошадей, сам обошел все до единой телеги, придирчиво проверил оси и колеса, задумчиво потрогал полотняные стены, заглянул внутрь и на всякий случай велел укрыть драгоценный зиггский шелк несколькими слоями непромокаемой парусины, которую именно для этих целей и захватили с собой.

Несколько всадников неторопливо спешились и, подхватив оружие, обошли окрестности, ища следы чужого присутствия и отпечатки крупных лап. Прошли до самой реки, не пожалев сапог и уставших ног, но не нашли ничего подозрительного и так же неспешно вернулись обратно. Среди них я с удивлением признала черноволосого Яжека, с которым недавно препирался Лех (оказалось, он был одним их пяти искусных арбалетчиков, о которых упоминал Тарг). Рядом заметила двух чистокровных зиггцев, одетых в одинаковые короткие кольчуги и островерхие шлемы с широким переносьем. Как полагается, невысокого роста, узкокостных и сероглазых, с ритуальными татуировками наемников на гладко выбритых щеках, обязательными саблями у пояса и кожаными куртками поверх брони. Потом наткнулась на здоровенного бугая, почти на голову возвышающегося над остальными, на груди которого едва сходился специально (явно на заказ!) скроенный доспех из мелких стальных пластинок. Мысленно подивилась бритому затылку, придающему ему гораздо большее устрашение, чем могучие руки и громадные плечи. Мельком взглянула на то, с какой легкостью здоровяк переломил о бедро толстое полено, и мысленно покачала головой: вот про таких богатырей и складываются потом легенды. Мол, племенного быка способны убить одним ударом кулака. Такой, пожалуй, убьет не только быка, но и дракона завалит одним плевком. Вон, как рукава на плечах бугрятся — того и гляди, лопнут, не выдержав напора переразвитых мышц.

Гм, кажется, я уже догадалась, кто намедни отмахивался от разбойников тяжеленной оглоблей.

Рядом с Яжеком бодро переругивались двое других широкоплечих молодцов, но эти попроще, чем давешний великан. Светловолосые и длинноусые, с густыми рыжеватыми бровями и грубоватыми лицами; одетые в странные меховые сапоги, плотные шаровары, простые рубахи с причудливой вышивкой вдоль треугольного ворота; подпоясанные широкими кушаками с алой полосой по верхнему краю. А, ясно — меригольдеры. Только выходцы крохотного королевства Мерголии, что затерялось где-то между древней Ларуссией и бескрайними ледяными просторами далекого и почти не изведанного севера, предпочитали носить густую растительность на лице, считая ее признаком несомненной мужественности, иметь при себе не благородные мечи, а ширколезвийные топоры, которые гордо именовали секирами; только у них хватало ума носить даже в жарких пустынях традиционные чувяки с меховой отстрочкой; и лишь у них считалось почетным идти в бой с голой грудью, презирая доспехи и всяческие уловки «трусов, недостойных зваться настоящими воинами». Эти двое, правда, уже обжились в большом мире — кольчуги, хоть и простенькие, все же имели. Да и шлемами обзавелись, потому что гордость гордостью, но жить-то всем хочется. Вот только манеры оставляли желать лучшего, да гортанный акцент неприятно резал слух.

— Олав, ердов дрын те в глотку, — проникновенно наклонился к уху собрата один из варваров. — Неужто ты хочешь сказать, что на твоем счету оказалось больше дристодеров, чем скосил мой топор?

— Усами клянусь, брат, что так и было. Пятерых я успел положить, пока ты там прочухивался и глупо разевал рот.

— Что?!! Вот же хорь невзадранный! Да я…!

— Олер, что за тон? — почти ласково прорычал второй северянин, выразительно оглаживая древко громадной секиры. — Считаешь меня лгуном?

— Опять… — поморщился Яжик и поспешно вклинился между здоровяками. — Эй, угомонитесь! Олав, Олер! Вы оба славно сражались во имя своего бога! И оба достойно держали свои топоры! Здесь не о чем спорить!

— Как это, не о чем?! — возмутился Олер. — Он говорит, что я слабее!

— Нет, — привычно вздохнул юноша, бросая по сторонам тоскливые взгляды. — Твой брат всего лишь похвалился своими победами.

— Вот именно!! Он сказал…

— Да я просто…

— А ну, угомонились оба! — рявкнул от повозок начальственный голос. — Щас же, пока я не велел Буггу тряхнуть вас за ворота!!

Северяне дружно покосились на деловито снующего вдалеке великана и, недолго подумав, послушно заткнулись. Яжек с непередаваемым облегчением перевел дух и уже спокойно направился в сторону разожженного кем-то из возниц костра, потому что хорошо знал — эти взрывоопасные вояки крепко уважали громадного бритого здоровяка. Причем не только за силу и непробиваемое спокойствие, но и за то, что тот однажды по просьбе товарищей так лихо стукнул их лбами друг с другом, что потом головы два дня звенели и ныли в ушибленных местах. А еще потому, что невидимый начальник, если что сказал, то непременно сделает, а Большой Бугг был хорошим солдатом и никогда не поступал поперек его слова. За что, собственно, и был ценим.

Я медленно обернулась, с изрядным удивлением оглядывая грозного крикуна. Им оказался немолодой, но еще крепкий мужчина, выше меня на полголовы (то есть, рядом с северянами и Большим Беггом вообще казался досадной помехой), с обветренным и жестким лицом, неулыбчивыми серыми глазами и весьма широкой грудной клеткой, которая довольно странно смотрелась при сравнительно небольшом росте. Суровый, с экономными движениями прирожденного воина в энном поколении, неплохим мечом у пояса и крепкими руками, способными подкову согнуть в бараний рог или, что более вероятно, с легкостью разорвать ее пополам. Неудивительно, что его окрик так хорошо подействовал на белобрысых забияк — одного слова хватило, чтобы угомонить вспыльчивых северян. Да и, если честно, я их хорошо понимала, потому что сама бы не рискнула дразнить этого типа и испытывать его терпение, которое наверняка было не очень большим.

Молча показав присмиревшим братьям внушительный кулак, незнакомец снял шлем и пригладил пепельно-серые волосы, где уже поблескивали первые седые прядки. Внимательно оглядел суетящихся возниц, приветливо кивнул выбравшемуся наружу купцу, махнул рукой Яжеку, чуть сузил глаза, подметив мое любопытство, но тут же перевел взгляд мне за спину.

Я быстро покосилась и как раз успела заметить, как слезающий с повозки Лех опустил правую руку. Ага. Вот, значит, как. Значит, сообщил начальству, что в меня можно серебром не тыкать — мол, проверил и убедился, что я не имею отношение к нежити. Ну-ну.

— Трис, вот ты где! — радостно воскликнула Зита, вывернувшись из-за плеча тестя. — Отдохнула? Выспалась? Со всеми уже познакомилась? Нет? Ничего, я тебе сейчас расскажу…

Я только вздохнула и осторожно покосилась по сторонам, но оборотня нигде не заметила. И слава Двуединому. Искренне надеюсь, что мое предложение использовать его, как четырехлапого охотника, здорово зацепило его гордую душу. И обратно, горя праведным гневом, он уже не вернется. А если вернется, то только для того, чтобы плюнуть в мою сторону, окатить ледяным презрением и величаво удалиться, потому что, дескать, не для него такие забавы.

— Это Велих, мой муж, — продолжала тараторить Зита. — Ты его утром видела. Не смотри, что он хмурый, это не из-за тебя, а потому что… а вон тот Яжик… это вот Бугг… правда, он огромный? Если честно, я его и сама немножечко боюсь…

У меня против воли вырвался тоскливый вздох, а девушка, неумолчно болтая, уже тащила мою несчастную тушку к разгоревшемуся костру, над которым какой-то доброжелатель успел поставить рогатины и принести целый котелок воды из недалекого ключа.

— Это Олер и Олав. Они братья, только не родные, а приходятся друг другу родственниками по дальней линии троюродной тетушкиной, у матери которой были внучатые племянники, женившиеся на сводных братьях Олелиса Грозного и еще… с этой родословной язык можно сломать, но ты даже не вздумай им намекать, что это слишком дальнее родство. Взовьются так, что будет полный бедлам! А потом снова начнут спорить, как водится! До тех пор, пока друг другу и нам тоже не докажут, что состоят в самом что ни есть родстве, вспомнят все десять поколений своих благородных предков…

Я тихо хмыкнула. Благородные… ага, знаем мы тех предков. У воинственных северян, чтоб вы знали, главный не тот, кто большую власть имеет, а тот, кого изберет совет старейшин — десятеро наиболее уважаемых воинов, каким-то чудом доживших до преклонных лет. С учетом того, что этот странный народ все, как один, считают смерть в бою — дюже почетной и весьма достойной, а молодежь с поразительной готовностью рвется сложить буйны голову в первой же схватке, стоит задуматься на тему, кто же в таком случае ими так уважаем. Точнее, КТО же из них и по какой причине вдруг сумел избежать этой самой «почести». КАКИМ ИМЕННО образом старейшины смогли дожить до белых седин, миновав сотни битв и сражений, избежав всех напастей и горестей. Не иначе, в сторонке отсиживались, мудро поплевывая в небо, пока другие складывали головы и харкали кровью во славу своего воинствующего бога. Вот и уцелели. Впрочем, им самим об этом не скажешь — заорут благим матом о попрании чести и достоинства, а потом с пеной у рта ринутся в драку, чтобы кровью смыть смертельное оскорбление. Ну их, в самом-то деле.

Из последующего монолога я довольно скоро узнала, что молчаливых зиггцев звали Веррит и Рогвос. В родстве они, к счастью, не состояли, но по обычаю своего народа всегда держались вместе, потому как представители этого низкорослого южного племени испокон веков стремились держаться друг друга. Дескать, так у них принято: драться, так плечом к плечу; воровать, так рука об руку; подниматься на плаху, так на пару, потому что вдвоем всяко веселее, чем болтаться на виселице в гордом одиночестве. Забавный народ, не считаете? Но надо отдать им должное — саблями они исстари владели мастерски, а из лука начинали стрелять раньше, чем садились в седло или учились ходить.

О Яжеке Зита обмолвилась совсем кратко, что, мол, это младший сын какого-то старинного друга ее отца, взявшегося по его просьбе провожать соотечественницу в опасные края. Иными словами, он тоже был коренным ларуссцем, а потому, в ее понимании, надежным и верным данному батюшке слову. Про Большого Бугга и так все было ясно. За исключением того вопроса, где именно земля еще рожала подобных богатырей. Про Леха я и без того узнала достаточно, а потому не особенно вслушивалась. А вот грозный начальник, которого мне представился Шиксом (имя или кличка, не знаю), показался довольно любопытным экземпляром. Прежде всего тем, что чрезмерно разговорчиво и ненормально общительная ларусска ни-че-го-шеньки о нем не знала. Шикс и Шикс. Ведет караван, ведает всей охраной, хороший воин и… все. Действительно все: Зита не знала о нем ничего. И никто другой, как вскоре выяснилось, тоже. Кроме, разве что, Брегола, но он, если и был в курсе, кому доверил охрану своего товара, то мудро помалкивал.

Такая вот у меня подобралась странная компания.

Были, конечно, еще возницы: смешливый Янек, ворчун Зого, скрипучий, как древесный пенек, старик Шептун, неразлучная троица Вышибала, Сноб и Луга, обожающие подтрунивать друг над друг и всеми остальными, молчун Зира, скромняга Истор…

Я только успевала голову поворачивать, даже не пытаясь запомнить с первого раза или, тем более, остановить бесконечный поток имен и событий, а Зита все говорила и говорила. Говорила, пока крошила в котел зеленые овощи. Говорила, когда сноровисто резала мясо. Говорила, когда вытирала руки или снимала с огня закипевшую похлебку. Говорила, когда пробовала получившееся варево на вкус, когда бегала к ключу за водой, когда улыбалась, когда помогала управиться мужу с ранами. С непривычки у меня даже голова разболелась, хотя, надо признать, голосок у нее был приятный, звонкий, чистый, как горный ручеек. Улыбка мягкая и приятная. Глаза теплые и искристые, а руки — умелые и очень заботливые.

Велих терпеливо снес ее ласковое щебетание, мужественно выдержал утомительный и довольно болезненный процесс перевязки, в котором супруга, хоть и не понимала толком, но все равно очень старалась. Наконец, бережно высвободился, нежно поцеловал порозовевшую щеку говорливой красавицы и, незаметно переведя дух, отошел к собравшимся поодаль воинам, прихватив, заодно, и маленького сына.

Я снова присмотрелась к Луке, но в глаза не бросилась ни неестественная бледность, ни ненормальный блеск глаз, ни слишком длинные зубки, ни гибкие паучьи пальцы… самый обыкновенный мальчишка. Здоровый, крепенький, с круглыми от вечного удивления глазенками, озорной улыбкой, до краев полный сил и исконно детского любопытства. Может, худощав излишне, но никакой болезненности в нем не было. Волосы курчавые, пышные, кожа гладенькая и чистая. Ножки сильные и привыкшие к беганью босиком. Может, одежка немного запылилась, так не в том беда.

Когда он в третий раз пробегал мимо висящего над огнем котелка, Зита ловко поймала сына на руки и надолго позабыла про все остальное, что, признаться, меня сильно порадовало. Облегченно вздохнув, я тихонько отошла в сторону и, сочтя свой вклад в процесс готовки достаточным, без лишнего шума занялась раненым Воронцом.

— Что, тяжко с непривычки? — понимающе усмехнулся Лех, неловко привалившись к тележному колесу. — Ничего, скоро пройдет. Главное, не слушать и не вникать слишком сильно, а то одуреть можно. Велих-то давно освоился, да и остальные тоже… вот увидишь, завтра станет полегче.

Я покосилась сверху вниз на его усталое лицо, запахнутый в теплый плащ торс, из-под которого выглядывали голые пятки, и хмуро оборонила:

— Ты бы не сидел на земле.

— Боишься, застужусь?

— Нет. Боюсь, что из-за прихваченного горла ты ночью храпеть начнешь, а мне сие, как сам понимаешь, не слишком нравится.

— Ого… никак злишься, что сразу тебе не поверил?

— Нет, — ровно повторила я. — Просто не люблю лишних проблем. У тебя повязка сбилась. Надо поправить.

— Ну, поправь, — прищурился Лех, наблюдая за мной с земли.

Я молча наклонилась и чуть резче, чем следовало, поддернула полоску ткани, на которой висела сломанная рука. У него слегка дрогнули губы — то ли в улыбке, то ли в гримасе боли, потому что кости наверняка потревожились, однако ни звука я не услышала. Что, честно сказать, было приятно — если бы он заорал благим матом, я бы сильно разочаровалась. Но Лех промолчал. Только следил за мной внимательно, да вопросительно приподнял брови, когда я отвернулась и снова занялась умирающим.

Воронец так и не пришел в себя. За этот день он резко осунулся, как-то быстро посерел лицом, его кожа заблестела мелкими капельками пота, судорожно сжатые губы слегка шевелились, а иногда, когда я слишком сильно затягивала ткань, с них слетал слабый стон. И именно он красноречиво говорил знающему человеку, что вознице осталось совсем недолго.

В свое время старый мастер Ларэ многому меня научил — как различать раны, как промывать и зашивать наиболее глубокие. Как правильно обрабатывать и чем смазывать, если внутри поселилась гниль. Показал целебные травы, научил варить лечебные отвары, показал, как правильно собирать и хранить драгоценные корешки… даже жаль, что нам с Румом пришлось так спешно покинуть Лерскил. Пожалуй, в этом припортовом городишке все-таки был один человек, которого я с удовольствием увидела бы снова. Если бы, конечно, была уверена в том, что он еще жив.

Лех не вмешивался и никак не комментировал мои действия. Не поправлял и ни о чем не спросил больше. Но когда я закончила и наклонилась, чтобы заняться его ногой, мгновенно насторожился и, странно заледенев, отодвинулся.

— Не надо, я сам.

Ну, сам так сам. Я так же молча пожала плечами, положила рядом с ним специально заготовленные тряпицы, вымоченные в крепком вине. Сделала вид, что не заметила подсохшей полоски крови на торчащей снаружи лодыжке, и отошла в сторону, предоставив ему обширное поле для деятельности. Не хочет, не надо. Навязываться не собираюсь и уговаривать тоже не буду. Небось, не мальчик, должен понимать, что одной рукой с такой раной ему не управится. А вторую тревожить не следует, иначе потом кость не срастется, и он вовсе не сможет держать оружие. Так что все равно придется кого-то просить о помощи. Того же Яжика, например, или Велиха. Или болтушку Зиту. Впрочем, не мое дело — не доверяет, значит, не доверяет. Пусть кобенится дальше.

Я еще раз оглядела разбитый лагерь, в котором спокойными и безмятежными казались только ларусска с маленьким сыном. Мигом подметила внимательные взгляды со всех сторон. Правильно углядела держащихся поодаль вооруженных воинов (ага, конечно, в преддверии ночи они даже не подумали снять кольчуги), а потом мудро села отдельно ото всех. Но так, чтобы иметь как можно больший обзор и успеть, если что, незаметно скрыться. За спиной оставила могучий сосновый ствол, чтобы оттуда не возникло никаких неожиданностей. Подтянула ноги к груди. Бросила рядом изрядно похудевший мешок и, слегка прикрыв глаза, принялась изучать нежданных попутчиков.

Не сказать, чтобы увиденное меня порадовало, но и неожиданностью не стало — от меня держались подальше. Меня старались не задевать взглядами, но, одновременно, не спускали глаз. То один, то другой взор словно случайно останавливался на моем спокойном лице и так же быстро уходил в сторону. Разговоры вели негромкие, но тут, наверное, сказывалось всеобщее напряжение. Все же я не настолько страшная, чтобы от меня так шарахаться. И не бог весть какая шпионка, чтобы обсуждать в тесном кругу великие походные тайны.

Впрочем, меня такое положение дел вполне устраивало: не люблю, когда лезут в душу. И тем более не люблю, когда вокруг моей персоны крутится слишком много любопытных. Вообще не терплю чужое внимание, даже такое ненавязчивое, как здесь. Не привыкла, знаете ли, и все. Всю жизнь мне с лихвой хватало общества духа-хранителя и редких приятелей, с которыми я никогда подолгу не сходилась. Так, сделали общее дело и разбежались до следующего раза. Да и прошлое как-то не способствовало близким отношениям — какие могут быть отношения среди куцей стайки бездомных сирот, грызущихся между собой почище диких крыс? Может, только Нита и старый Вортон смогли вписаться в мой узкий круг доверия, но тех уже года три как нет в живых. Только Рум и оставался… до недавнего времени.

Я прикусила губу, с горечью сознавая, что теперь даже ворчливого призрака со мной не было. Двуединый! Как же мне его не хватало! Я даже не предполагала, что будет так трудно без этого дерзкого, вспыльчивого, несдержанного и ворчливого привидения! Все бы отдала за возможность снова услышать его голос! Хоть разок, хоть на секунду! Узнать, что он в полном порядке и наслаждается обретенной свободой! Ох, Рум…

На поляне неожиданно стало очень тихо.

Я поспешно распахнула глаза, ожидая самого страшного, вплоть до того, что все до одного караванщики вдруг превратились в ужасных упырей и теперь в зловещем молчании подкрадываются к потерявшей бдительность жертве, чтобы жадно вцепиться в нее острыми зубами. Даже внутренне подобралась, готовясь прыгнуть в сторону и бежать прочь от возможной опасности. Одновременно начала потихоньку отращивать коготки, благоразумно пряча свое природное оружие в густой траве. Напряглась, насторожилась, внимательно оглядела странно окаменевшие лица людей…

Но тут же сердито ругнулась, наконец-то, завидев причину их неожиданного ступора: громадный тигр медленно ступил на притихшую поляну и брезгливо выплюнул возле костра тушу крупного кабана. Он возник из леса совершенно бесшумно — как тень, как призрак, как настоящий, уверенный в себе хищник. Не потревожил ни листка, ни травинки, ни деревца. Просто шагнул из темноты, будто из преисподней, и по-хозяйски швырнул убитого порося нам под ноги. Дескать, забирайте! Вот вам ваша добыча! После чего с непередаваемым величием выпрямился и медленно обвел сузившимися глазами оцепеневших людей. Огромный, страшный, стремительный и смертельно опасный зверь… он даже приподнял верхнюю губу, с которой до сих пор слетали крупные алые капли, и некоторое время стоял в полной неподвижности, как изваянная в черном камне статуя. Не издавал ни звука. Просто внимательно смотрел на напряженные лица и с удовлетворением встречал там затаенный страх. А потом увидел меня и, хищно прищурившись, тихо рыкнул:

— Шр-р-р…

У меня внутри что-то противно сжалось, потому что в его взгляде снова смешалось так много! Была там и насмешка, и откровенный вызов, и сознание собственной силы, и тлеющая в глубине знакомая ярость… проклятый оборотень!! У меня даже слов не нашлось, чтобы описать все, что я там увидела! Он стоял в десяти шагах и всего одним взглядом давал нам понять, что глубоко презирает возложенную на него обязанность! Снисходит до нее, как снисходит древний король до своих обнищавших подданных! Соизволяет откликнуться на нашу просьбу и дарит свое высочайшее благоволение, позволяя вкусить пойманной им дикой свиньи, как вкушают изысканнейшее яство, которым милостиво одаривают своих преданных слуг. И тем самым соглашаются сопровождать нас, ничтожных и слабосильных, в долгом пути, потому что Они — Его Великолепие и самая что ни на есть Самость — изволят путешествовать не в одиночестве, как раньше, а в нашей сомнительной (гордитесь и проникайтесь!) компании.

Ах ты ж, Ииров мерзавец!!! Да что он о себе возомнил?!!!

Я неожиданно поняла: мне только что красноречиво сообщили о том, что и дальше будут тащиться с нами в сторону Приграничья, после чего зло поджала губы и мгновенно вскипела. У меня непроизвольно сжались кулаки, нехорошо загорелись глаза, губы сомкнулись, как капканом, тогда как лицо стало холодным и совсем чужим. Вернулся, значит? Вот как? Собираешься остаться? Следовать за караваном в открытую? Следить, посматривать и подглядывать, имея полное на то основание? Решил, что мы поможем в исполнении каких-то твоих планов? А эта маленькая сделка даст тебе возможность действовать в открытую?!

— Глядите, кабан… — растеряно пролепетала Зита, непонимающе глядя на неподвижную тушу у костра. — Это он что, нам принес? Да?

Бергол покосился на мое закаменевшее лицо и странно кашлянул.

— Судя по всему… Трис?

Я равнодушно отвернулась.

— Значит, это наше? — робко улыбнулась ларусска. — Велих, правда? Это все нам?

Тигр глухо рыкнул и отступил на шаг, демонстративно отвернув нос от истекающей кровью добычи. Потом отступил еще, нервно дернул хвостом, снова оглядел напряженные позы людей, с перепугу схватившихся за оружие. Наконец, отошел к краю поляны и уже оттуда выразительно сверкнул глазами, словно подтверждая, что свою часть уговора он выполнил.

Караванщики слегка успокоились, а Лех перестал сжимать рукоять спрятанного под плащом меча.

— Спасибо, — искренне улыбнулась тигру Зита и первой поспешила к бесплатной горе мяса. — Как же это вовремя! Мы так много запасов оставили у озера, чтобы не отягощать повозки. Надеялись, конечно, что ты поможешь, но все равно — большое тебе спасибо! Это будет очень кстати! Трис, помоги мне его разделать!

— Кого именно? — сухо уточнила я, с трудом свыкаясь с мыслью, что сама ненароком дала мохнатому монстру такую удобную зацепку. А он, гад, ей охотно воспользовался.

— Кабана, конечно!

— А-а… извини, я не переношу запах свинины. Пусть мужчины потрошат и жарят, а я не могу. Не притронусь даже, можешь не уговаривать.

Я снова откинула голову на сосновый ствол и прикрыла глаза, не желая видеть сейчас никого — ни зверей, ни людей, ни проклятого кабана, который вдруг испортил мне все планы. Особенно этого оборотня, вздумавшего зачем-то вернуться и тыкать в глаза моими же ошибками. Но даже так, сквозь сомкнутые веки, всей кожей ощущала пристальный взгляд черных глаз, от которого становилось очень не по себе. В то время, как на душе было так мерзко, что хоть волком вой. Хотелось уйти, забиться в какую-нибудь нору и там переждать бушующую внутри бурю. Казалось, меня снова предали, жестоко обманули, бросили. Казалось, меня обрекли навеки терпеть рядом с собой это непонятное существо из плоти и крови, которого я, как ни хотелось признавать, до сих пор боялась.

Боялась где-то глубоко внутри, где-то в глубине души, на самом дне. Не знала, чего от него ждать и как расценивать такое странное поведение. Что ему нужно? Зачем? Почему? Я так долго жила одна, что, кажется, совсем разучилась быть рядом с кем-то. Меня даже присутствие Зиты настораживало и вызывало внутренний протест, не говоря уж обо всех остальных. А теперь еще и оборотень объявился… и я совершенно не понимала, что происходит. Зачем он преследует меня столько времени? Что хочет этим сказать? Чего добивается? Именно это и пугало: я не понимала причин. Терялась в догадках, сомневалась и металась от одного предположения к другому, но никак не могла обрести опору. Не могла определиться. Не видела выхода.

Однако при этом твердо знала, что никогда и ни под каким предлогом я не стану есть принесенное им мясо. Лучше малины или грибов каких поищу по лесу, лучше поголодаю денек, но все равно не стану. И показывать свою злость тоже не буду. Пусть не надеется, что услышит от меня хоть одно слово. Пусть идет, если так сильно хочет. Пусть делает, что хочет — раз уж у меня нет никакой возможности этому помешать, придется просто смириться и терпеть его рядом с собой. Недолго. Пару недель, пока караван не завернет в город или пока ему с нами по пути. В конце концов, пока я не уйду своей дорогой, хотя и в таком случае никакой гарантии для меня не будет. Что ж, так и быть… но пусть не надеется, что я забуду тот день, когда он собирался меня убить.