11

Брегол действительно рассчитал свой путь чуть не по часам. Будучи в этих местах далеко не впервые, он отлично знал, где можно найти подходящее место для ночлега (а в Приграничье это ох, как важно! да и немного в округе таких мест!); знал, сколько времени надо потратить на дневной переход, чтобы не загнать лошадей, когда им следует дать роздых, а где, наоборот, нахлестывать и спешить так, будто сзади повисла целая стая голодных волков.

Уютная поляна на берегу неизвестной реки стала именно тем местом, откуда следовало без промедления уходить, позабыв про сон, боль и усталость — слишком красноречивыми были следы на траве, чтобы хоть кто-то усомнился в обоснованности приказа купца и посмел роптать на отсутствие заслуженного отдыха. Все отлично понимали, что надо двигаться дальше, что много времени оказалось потерянным, что до следующего привала еще идти и идти, а народу-то убавилось. Тогда как проблем и забот, напротив, заметно прибыло. Да и, честно говоря, нет никаких гарантий, что поблизости не обитают приятели убитых разбойников или не околачивается какая-нибудь особо пронырливая тварь из Приграничья.

В общем, с самого рассвета у нас не было ни одной свободной минуты, чтобы отдохнуть или вспомнить лишний раз о ночных тревогах: павших следовало похоронить, раненых перевязать, разбросанные вещи собрать, мешки увязать и закрепить заново, почистить оружие… Две телеги из десяти оказались разбиты — у одной была сильно повреждена задняя ось, а вторая в пылу схватки лишилась сразу обеих колес и одной оглобли, которой, как потом выяснилось, кто-то из караванщиков довольно успешно отмахивался от наседающих со всех сторон бандитов. Трое скакунов, предусмотрительно отведенных с вечера на соседнюю поляну, были зарублены и безжалостно истыканы стрелами. Десять человек (из них — шестеро возниц) оказались убиты, остальные в той или иной степени ранены, часть товаров пострадала или оказалась безвозвратно утеряна по причине топтания, разбивания или пропитывания кровью. Драгоценные рулоны с зиггским шелком, правда, не пострадали, но почти треть хрупких кувшинов с розовым маслом для храмов Двуединого были расколоты и теперь их безумно дорогое содержимое медленно вытекало наружу, насыщая утренний воздух сладковатым ароматом.

Бергол только вздохнул, подсчитавая убытки, но вслух сетовать не стал — главное, что люди уцелели. В том числе, его маленький внук и очаровательная невестка. А это уже было немало.

Купец хмуро покосился на свежевырытые могилы, на которые уставшие воины натаскали крупных речных валунов, и быстро отвернулся.

— Все, уходим. Остальное потом.

Затем также мрачно проследил за спешно перекладываемым товаром из двух разбитых телег, с непроницаемым лицом велел выбросить часть испорченных тканей, оставил на берегу немалую лужу протекшего масла, недовольно пожевал губами, но все-таки принял трудное решение и не поддался извечной купеческой жадности — взял с собой ровно столько, сколько могли без ущерба тянуть оставшиеся кони. И это было мудро — выносливых и могучих тяжеловозов в караване осталось всего восемь, телег тоже убавилось, но перегружать сверх имеющегося уцелевшие повозки было неразумно, потому что потерять лошадей значило потерять все остальное. А дорога в Приграничье неблизкая, трудная, не всегда хорошая. Если от изнеможения падут кони… или ногу подвернут… или надорвутся на холмистых землях… или не сумеют дотащить повозки до места… то лучше было не затевать этот поход — пользы от него никакой. Да и самому легко сложить голову, оставшись в безлюдных землях без единственного средства передвижения. Нет, конечно, всегда можно впрячь в телеги осиротевших скакунов погибших, но то были кони легкие, быстрые и абсолютно непривыкшие к неблагодарному труду тяжеловоза. Ну, протянут они с неделю, ну, выручат его ненадолго, а потом все равно выбьются из сил, и придется бросить не только их, но и товар, который просто не на ком станет везти.

Так стоит ли рисковать?

Брегол снова вздохнул и, молча простившись с погибшими, велел трогаться, оставив немалую часть добра валяться на земле, а бесхозных скакунов использовав в качестве вьючных и запасных. В конце концов, потом тоже продаст и этим хоть частично окупит затраты. Главное, что сам жив, да людей сберег, а остальное наверстается. Не сегодня, так завтра, не завтра, так через год. Коли силы есть, то и Двуединый не оставит своей милостью, коли сам сумел выжить, то и горевать об убытках кощунственно. Лучше возблагодарить Его и принять Его волю, как благо, потому что все могло сложиться совсем иначе.

От предложенного коня я благоразумно отказалась. Лестно, конечно, заполучить в качестве благодарности крепкого, выносливого скакуна, готового к дальней дороге, тем более что я сама не раз подумывала о том, чтобы поберечь свои ноги. Но сомнительное удовольствие трястись в неудобном седле целый день, да после бессонной ночи, да с моими-то невысокими ездовыми качествами, как-то не вдохновляло. Да еще тогда, когда есть возможность путешествовать с гораздо большим комфортом. Я не ханжа, не думайте, я просто реально смотрю на вещи и прекрасно понимаю, что совершенно не готова к полноценному дневному переходу на конской спине. Просто потому, что никогда прежде этим не занималась. Все-таки я городской житель. Коня, конечно, вижу не впервой, из седла по пути не вывалюсь, но до заправского наездника мне еще ой, как далеко.

Да, трясущаяся и нещадно дребезжащая телега мало подходит под определение «комфортного экипажа», но все же это лучше, чем потом мучиться от кровавых мозолей в самых неудобных местах. И потом со стонами думать, как устроиться на ночь, когда болят не только ноги, но и зад, и спина, и вообще все, что только можно.

Поэтому, недолго поразмыслив, я предпочла залезть в повозку и составить компанию раненым, за которыми все равно надо кому-то присматривать. Таковых, как выяснилось, было двое — наспех перевязанный мужчина в окровавленной рубахе и тяжело дышащий, совсем молодой еще возница с широкой раной на груди, которую кто-то милосердно закрыл чистыми тряпицами. Я только раз взглянула на пузырящуюся кровь в уголках его рта, неподвижно застывшие глаза, смертельно бледное лицо, и мигом поняла: не жилец. Хорошо, если до следующего утра дотянет — кажется, чужой меч проткнул легкое, а на пустой дороге, где до ближайшего мага, по меньшей мере, неделя пути, было не на что рассчитывать.

Жаль. Парнишка оказался красивым — с тонкими чертами лица, с приятным обводом губ, которые сейчас потрескались и покрылись запекшейся кровью. Глаза очень темные, глубокие, как лесные озера, но уже постепенно мутнеющие. Ресницы длинные, пушистые, как у юной девушки… действительно, жаль. Одно хорошо: в себя он так и не пришел, а потому не чувствовал боли и не обращал внимания на нещадную тряску, от которой лучше ему точно не становилось.

— Не повезло Воронцу, — хрипло подтвердил второй раненый, неловко подтянув к груди перевязанную руку. — Не успел увернуться. А теперь, вот, ждет встречи с Двуединым.

Я молча кивнула.

— Вода есть?

Я так же молча протянула флягу и без особого интереса проследила за тем, как задвигался его острый кадык. Незнакомец оказался русоволос, кареглаз, с тонкими губами и упрямо выдвинутым вперед подбородком, выдающим характер. Гладко выбритый, широкоплечий и собранный, как всякий закаленный воин. Не слишком молод, не слишком стар, но при том он неуловимо походил на виденного мной Велиха. Только заметно старше и резче. На вид довольно приятный, если, конечно, не обращать внимания на излишнюю жесткость черт и цепкий взгляд хищно прищуренных глаз, который не отрывался от меня ни миг все то время, пока он жадно пил холодную воду.

— Благодарю, — кивнул воин, возвращая полупустую посудину.

Я снова промолчала.

— А ты не очень-то разговорчивая…

— Какая есть.

Он тихо хмыкнул и без всякого стеснения занялся детальным изучением моего лица. Шевелиться пока не спешил — мешала сломанная рука и жестоко изрубленное бедро, на наружной поверхности которого даже сквозь умело наложенную повязку проступила свежая кровь. Судя по ее количеству и цвету, ему еще здорово повезло: похоже, чужое лезвие слегка зацепило кость и перерубило главные мышцы. Важную жилу, разумеется, не задело, иначе он не сидел бы тут, таращась на меня, а остался бы у озера, в свежей могилке у пышного ельника. Выкарабкается, конечно, потому что здоровый, как лось. Но подрубило его славно: хромота на всю оставшуюся жизнь точно обеспечена.

Ничуть не обидевшись на его бесцеремонность (да пускай смотрит, не жалко), я наклонилась над возницей и смочила сухие губы оставшейся водой. А когда он неслышно застонал, осторожно приподняла укрывавший его до подбородка плащ. Иррово пламя! Скверно-то как! Чья-то добрая рука проткнула парня насквозь, едва не задев сердце. Как он еще держался — уму непостижимо! Но ведь держался! Каким-то образом жил, боролся, метался в бреду, но все еще сопротивлялся смерти. Да только зря это — не надо быть великим лекарем, чтобы сообразить: от такой раны ему уже не оправиться.

Я тихонько опустила плащ и вернулась на место.

— Плохо? — хрипло поинтересовался незнакомец.

— Да.

— Поганая рана… а ты всегда такая молчунья?

— А у тебя, похоже, любимая привычка — трепать языком? — устало огрызнулась я, откинувшись на один из тюков и пытаясь поудобнее пристроить ноги. Повозка оказалась тесной, забитой до отказа мягким тканями, да тут еще двое массивных мужчин затесались, вынудив меня забиться в дальний угол и неловко поджать колени к груди. Деревянный пол внизу ходил ходуном, снаружи то и дело щелкали кнуты, покрикивали возницы, фыркали кони. Грохотали колеса по твердому грунту, и стучали копыта немногочисленных верховых… телегу мотало из стороны в сторону, немилосердно трясло, тонкие борта ходили из стороны в сторону, заставляя и меня качаться вместе с ними… в общем, не думаю, что вам на моем месте хотелось бы вести вежливые беседы. Особенно после бессонной ночи, утомительного забега на несколько часов, недолгой, но кровавой схватки и последующих потрясений.

Я прикрыла глаза и постаралась хоть немного подремать. Вторые сутки на ногах, как никак. Я же не железная. Пусть и выносливей, чем обычные люди, но намедни пришлось несколько раз менять облик, когти растить, много бегать, помогать Зите с вещами… я вымоталась так, что не испытывала абсолютно никакого желания поддерживать разговор.

Незнакомец снова хмыкнул.

— Может, тогда поделишься тайной, откуда ты тут взялась?

— Не поделюсь.

— Жаль… а зверь точно твой?

— Нет.

— Но ведь он с тобой пришел?

— Со мной, — вынужденно признала я, стараясь не обращать внимания на нещадную качку.

— Значит, твой, — спокойно заключил раненый и неловко пошевелился. — Опасная зверюга… говорят, они больше на Юге обитают, но таких здоровых я еще не встречал. Откуда взяла?

«В Тирилоне подцепила!» — чуть не фыркнула я, но вовремя прикусила язык.

— Сам привязался.

— Да? — усмехнулся воин. — Ну, значит, присмотрел он в тебе что-то. Признал за свою или еще что надумал, не то не вмешался бы. Да и зверь непростой, сразу видно. Вон, как шелупонь бездоспешную вчера раскидал, а из наших никого не тронул.

Я открыла глаза и насмешливо оглядела потрепанного смельчака.

— Эта шелупонь вас самих неслабо пощипала. Если бы он этого не сделал, лежать бы вам всем ровным рядком у теплой водички и смотреть в чистое небо, дожидаясь первых жаворонков.

— Да я не спорю, — мужчина примирительно вскинул широкую ладонь. — Просто удивлен, вот и все.

Настала моя очередь многозначительно хмыкать.

— Да? А мне показалось, вы его опасаетесь. И меня, заодно.

— Есть немного. Да и как не опасаться? Явились среди ночи, поблизости ни одного человеческого жилья на много верст, говорите, что с вечера еще в Вежицах были… как хочешь, но не знаю я живых существ, что могут за ночь такое расстояние одолеть. Одни. В темноте. Да по глухому лесу, где есть, чего опасаться помимо упырей и вампиров. Сама почти без вещей, тигрище твой больно умен для простого зверя… что бы ты сделала на моем месте?

— Пришибла бы от греха.

— Вот-вот.

— А будь я на месте нежити, втихаря бы мальцом вашим закусила, пока вокруг царила неразбериха, да девчонкой бы полакомилась от души. Она у вас маленькая, нежная, стройная… — спокойно кивнула я. — Как раз для оголодавшего упыря. И с тобой бы сейчас не говорила, а кровушки свежей напилась от души. Ее тут мно-о-го… еще горячей и вкусной. Парнишка ваш даже сопротивляться не может, а у тебя нога еще с неделю волочиться будет, как чужая. Какой из тебя сейчас противник?

Воин невозмутимо повернулся и вытащил из-за пояса украшенный серебряной чеканкой кинжал.

— Ну, не скажи, — хищно улыбнулся он, умело поигрывая оружием. — Для нежити такие штуки дюже смертельны. Не так ли?

Я как можно небрежнее пожала плечами.

— Без понятия. Не встречалась, знаешь ли. Дашь взглянуть?

— Да ради бога! — он подбросил здоровой рукой дорогую игрушку и протянул рукоятью вперед. Я так же спокойно взяла, бестрепетно сжав серебряное навершие, недолго повертела, похмыкала, потрогала отточенное до бритвенной остроты лезвие и с гадкой улыбочкой вернула.

— Убедился? Теперь я могу не опасаться, что ты при первом удобном случае воткнешь его мне в бок?

Воин несколько мгновений изучал меня сквозь узкие щелочки глаз, медленно забрал оружие и, покрутив его сильными пальцами, чуть наклонил голову.

— Пожалуй, можешь.

— Благодарю. Тогда, если проверки закончились, надеюсь, ты, наконец, заткнешься и дашь мне хоть немного поспать? — сухо осведомилась я. — А если все-таки надумаешь маяться дурью, будь так добр — постарайся зарезать быстро и без лишней суеты. Только тюки отодвинь подальше, чтобы кровью не забрызгало, не то господин Бергол останется совсем в убытке. Да, и представься заодно, чтобы я хоть знала, благодаря кому встретилась с Создателем. И передала ему искреннее пожелание о нашей скорейшей встрече на том свете. Чтобы, так сказать, вернуть должок сторицей. Договорились?

Воин ошарашено крякнул, но мне было все равно — устала, как собака. То, что он далеко не так слаб и беспомощен, как показалось сначала, я уже поняла. Нет, рука у него сломала в действительности. Бедро тоже располосовано чужим клинком — будь здоров. Но менее опасным от этого он быть не перестал: для умелого бойца на ограниченном пространстве не составит труда со мной справиться, даже имея такие раны. А он, я думаю, весьма неплох — даже сейчас, потому что ощутимо собран и готов ко всему. Насторожен, но не испуган, напряжен, но не скован. Ждет любого подвоха. Готов и драться насмерть, и мило беседовать, пока я не устану и не сосну окончательно. Готов даже к тому, что я вдруг обернусь злобным чудищем и примусь рвать зубами его беспомощного товарища.

Отличный боец, бесспорно.

Значит, Бергол все-таки решил за мной присмотреть? Не сам, конечно, но доверил это важное дело человеку, которого беспредельно уважал. Которого знал, как себя самого. В котором был уверен полностью и который даже в самом крайнем случае сумел бы поднять тревогу, а заодно, и сковал бы мои возможные действия, дожидаясь близкой подмоги. Выходит, знатный боец этот разговорчивый тип. Выходит, хорош настолько, что считает себя способным справиться один на один даже с нежитью. Потому что подозревали они меня, это бесспорно. Не могли не подозревать. Хоть и не сбежала я с рассветом, хоть и выдержала спокойно солнечный лучи, да в дороге чего только не случается. Кто знает — может, уже есть на свете нежить, что не тает с рассветом, а умеет прикидываться самыми что ни на есть людьми? Умный купец всегда должен быть настороже. Но, поскольку некоторые вещи друг с другом не вязались, Бергол пока решил оставить все, как есть, под надежным приглядом такого вот живчика. Говорю же: умный дядька.

Я нагло пристроилась на ближайшем тюке, подоткнула под бок свой куцый мешок, и, свернувшись калачиком, мирно засопела в подложенную ладошку. Обескураженный этой вопиющей несуразицей воин помолчал, чего-то подождал, недолго поразмыслил, но затем что-то прикинул и, наконец, медленно убрал кинжал обратно.

«Разумно, — прокомментировала я про себя, не открывая глаз. — Нежить до серебра не дотронулась бы. И не стерпела бы, когда рядом находится исходящий свежей кровью человек. Обезумела бы, сорвалась. Никакой оборотень этого не выдержит. Значит, поверил. А мне теперь можно расслабиться».

И сама не заметила, как задремала.

Проснулась далеко после полудня от странного стука по деревянному бортику повозки, тихому шелесту дождя над самой головой и приглушенной ругани, перемежающейся странными шаркающими звуками и шумом расплескиваемых копытами луж. Сперва не сообразила, в чем дело и почему перед глазами плавно колышется серая накидка из плотной ткани, почему мне так неудобно, вокруг прохладно и влажно, а бока уже тихо плачут от мешающихся повсюду комков, но потом вспомнила вчерашний день и мысленно покачала головой.

Это ж надо мне было так глупо проболтаться о Тарге! Совсем измучилась, видно, иначе бы так не оплошала. Ну, да ладно. Судя по тому, что из-под ребер до сих пор не торчит ни одной серебряной шпильки, мне хоть немного поверили. По крайней мере, в том, что я никакая не нежить и не проклятый оборотень. Насчет последнего я, честно говоря, и сама сомневалась, но делиться догадками с посторонними неразумно. Как неразумно просвещать их о некоторых свойствах моего изменчивого организма.

Я машинально нащупала жемчужину, надежно спрятанную под рубашкой, и расслаблено обмякла — на месте. Немного прохладная, абсолютно гладкая и никем не тронутая. Руки-ноги целы, никто на мою свободу не покусился. Оружие не исчезло и сапоги тоже не скрали любители легкой поживы. Рядом все так же тяжело дышит бедный парнишка с дыркой в груди, а вот второй…

— Демон тебя раздери, Яжек! — зло прошипел снаружи знакомый хрипловатый баритон. — Я сам!

— Да ты еле ходишь, — буркнул чей-то звонкий голос. — Кто тебя просил в самую гущу рваться? Исполосовали всего, как бешеного медведя! Если бы не девчонка и ее зверь, лежал бы уже под дерновым одеялом! А коли не побережешься, тот раньше Воронца уйдешь!

— Хоть ты не каркай!

Секунду спустя низкий полог откинулся в сторону, и я мудро замерла в прежней позе, старательно подглядывая сквозь ресницы — маленькая хитрость, которой в совершенстве владеет любая женщина.

Ага, мой утренний сосед все-таки вернулся — раздраженный, взъерошенный, в длинном плаще с капюшоном и мокрый, как воробей. Ясненько. Значит, на улице вовсю идет дождь. Он-то и шебуршит по крыше, поэтому же тут стало прохладно и довольно сыро. Кстати, неизвестный проверяльщик действительно здорово ранен — прыгает на одной ноге подобно гигантскому кузнечику, левую руку в лубках тоже бережет, но гордо лезет в повозку сам. Шипит потихоньку, пока никто не видит, кусает губы, кривится, но упрямо заползает внутрь, стараясь поменьше тревожить отчаянно ноющее бедро. А его молодой, черноволосый и крупноглазый приятель (весьма симпатичный, кстати!) только неодобрительно качает головой. Вмешиваться и помогать не лезет — знает, что может и по морде получить. Но зато смотрит с таким укором…

— Лех, ты б перевязался, что ли? — наконец, вздохнул он.

Раненый с тихим проклятием откинулся на тугие тюки и, пристроив поврежденную конечность на мягкое, облегченно вздохнул.

— Позже.

— Да повязка ж промокла. Снаружи льет, как из ведра, и кровь наверняка выступила…

— Позже, я сказал, — процедил Лех, кинув на меня выразительный взгляд.

Яжек приподнял соболиные брови и странно кашлянул.

— Ну… как хочешь. Позовешь, если что.

Он отступил от повозки и, задумчиво глянув в мою сторону, медленно опустил полог. После чего послышался тихий свист, удаляющийся цокот копыт, легкий щелчок длинного кнута. Чей-то негромкий голос вдалеке, велевший двигаться дальше. Затем дрогнула и стронулась с места повозка, а я ненадолго задумалась.

Любопытно. Молодой воин был в кольчуге и шлеме. Вооружен до зубов, но не слишком встревожен. Телега, опять же, ненадолго останавливалась, но точно не на обед, иначе я бы проснулась раньше. Да и Зита бы разбудила — помогать с готовкой. Похоже, Брегол просто опасается нового нападения? Впрочем, я бы на его месте тоже опасалась. И велела бы не снимать брони круглые сутки, чтобы не попасть впросак дважды. Да привал дневной сократила бы до необходимого минимума — только чтобы дать коням роздых. Вооружила бы возниц, окружила телеги тройным кольцом… ага, так и есть — кто-то из верховых неотступно следует рядом с нами. То ли из-за меня, то ли из-за этого Леха.

Неожиданно поняв, что к чему, я мысленно присвистнула. Вот оно что! Лех!! Надо было сразу сообразить, отчего этот смурной тип так похож на Брегола и Велиха! Тарг же говорил, что у купца двое сыновей! Младшего я вчера уже видела, когда вернулась с Лукой, а старший… опаньки! Так вот кого Двуединый послал в попутчики!

— Доброе утро. Как кустики? — насмешливо осведомилась я, приподнявшись на локте.

Раненый вздрогнул от неожиданности и повернул голову. Но, так как в повозке было довольно тесно, почти половину пространства занимали нагроможденные в несколько рядов тюки, среди которых наша троица как-то сумела уместиться (причем мужчины имели возможность вытянуться вдоль бортов, разгороженные мягким товаром, а мне пришлось ютиться возле переднего бортика), то получилось, что от простого движения он почти ткнулся лбом в мой подбородок, а я уставилась на него сверху вниз. Иными словами, мы глядели друг на друга в упор и настороженно ждали продолжения.

Лех поджал губы, однако ответить все-таки соизволил:

— Мокрые.

— Ничего. Зато умылся. Тоже полезное дело, если подумать.

— Я гляжу, ты стала более разговорчивой? — с нескрываемым сарказмом осведомился воин, отворачиваясь. — Что случилось? Выспалась никак?

— Да, спасибо. Рада, что по пробуждении не обнаружила в себе никаких посторонних предметов.

Он издал странный звук и изумленно вскинул голову.

— Серебром, говорю, не истыкали во сне, за то и спасибо, — соизволила я пояснить свою мысль, чтобы не вызвать недоразумений. Затем проворно сменила диспозицию, подползла к тяжело дышащему юноше, потрогала лоб, осторожно взглянула на рану. Убедилась, что он по-прежнему не приходит в себя и, подавив тяжелый вздох, вернулась на место, ничуть не смущаясь присутствием постороннего наблюдателя. Которого, похоже, ошарашила не столько моя наглость, сколько то, что в процессе «хождения» я пару раз чувствительно прищемила ему бока, наступила коленом на здоровую голень, дерзко отпихнула с дороги чужую ладонь, больше похожую на лопату, и абсолютно проигнорировала его возмущенный взгляд.

А что прикажете делать? Тут слишком тесно для троих, один из которых не сегодня-завтра умрет, второй вообще еле ходит, а у третьей затекли все конечности от вынужденного лежания в крайне неудобной позе.

Я нашарила на поясе полупустую флягу и с удовольствием напилась. Последними крохами воды энергично протерла лицо, отряхнула, как могла, одежду и только тогда угомонилась. А потом повернула голову и негромко спросила:

— Куда вы идете? В Приграничье?

— Да, — помолчав, отозвался Лех, мерно покачиваясь в такт движению повозки. — Сперва в Ладоги, потом в Кижи, а там — до Черного Озера, к Кроголину.

— Это же юг! — удивилась я, припомнив карту.

— Не совсем. Кроголин — окраина Приграничья, но еще относящаяся к Симпалу. Там гораздо безопаснее, чем северные пределы и подножья Мглистых Гор. Патрулей гораздо больше, а шансов напороться на нежить много меньше, чем в любом другом месте. Я не в первый раз здесь хожу и, можешь мне поверить, эта дорога — самая безопасная. Хоть и не всегда… спокойная.

Лех скривился, некстати вспомнив о свежих могилах, а я ненадолго замолчала, торопливо перерывая память в поисках нужных сведений. В принципе, для меня это небольшой крюк — Кроголин стоит аккурат на границе между собственно Приграничьем и Симпалом. Вернее, на южной его границе, примерно в полутора неделях пути от земель, полностью подвластных многочисленным Патрулям, и довольно далеко от зловонных болот Мертвых Пустошей. Место, надо сказать, весьма удачное, потому как и опасностей тут в меру, и сторожевые крепости имели надежный тыл, где всегда можно найти стол, кров и теплое прибежище на ночь. Разумеется, совсем в Приграничье основатели города забираться не рискнули, потому что соседство с нежитью — не то обстоятельно, которое способствует процветанию. Но и слишком далеко селиться не стали, поскольку, как уже говорилось, Приграничье при всей своей грозной славе — весьма доходное место для любого мало-мальски знающего человека. Особенно в том, что касалось редких магических трав, артефактов, разных диковинок и всего того, чем так живо торгуют на черных рынках столицы. Так сказать, город-форт, сторожащий окраину королевства и охотно впускающий в себя любителей приключений и жадных до новых открытий ученых, магов и простых путешественников, воинов и ремесленников, проходимцев и любителей наживы. Город торговый. Выгодно стоящий на перепутье двух важнейших трактов — Южного и Восточного. Немного в стороне от цели моего путешествия — знаменитой тройки городов-крепостей Грока, Торрота и Шепила, которые вместе с длинной вереницей вспомогательных застав надежно хранили мирных обитателей от жутчайших ужасов Пустошей. Но все же, как уже говорилось, не слишком далеко от них. Этакая четвертая крепость, замыкающая длинную дугу, защищающую Симпал от нежити, и тесно соседствующая с подземным королевством гномов. Кстати, последнее обстоятельство сыграло немаловажную роль в выборе места для закладки первого дома и мгновенно сделало Кроголин не просто торговым городом, вечно находящимся на полувоенном положении, но и одним из главных рынков обширной страны, куда не гнушались завернуть ни сами гномы, ни маги, которых в здешних местах всего было видимо-невидимо, ни высокомерные эльфы, коих в человеческих городах испокон веков не сыскать.

А в Кроголин, бывало, даже они являлись.

Здесь же, говорят, нередко появлялся и Верховный Маг, которому по долгу службы приходится большую часть времени проводить в Приграничье. Здесь же была его Малая Резиденция. Здесь же стояла мощная дружина, сколоченная из наемников всех мастей и раскрасок. Этакая небольшая армия, охотно стерегущая окрестные земли, потому что король, как упоминалось, предпочитал щедро откупиться от этих проблем, чем залить полстраны горячей кровью от неожиданного прорыва нежити. Здесь же поправляли здоровье пострадавшие на Границе маги и простые воины, что было еще лет триста назад закреплено высочайшим указом Его Величества Кортрована Пятого. А это, опять же, требовало хорошего снабжения и мощного денежного потока. Так что город, хоть и стоял опасно близко к Приграничью, не только не бедствовал, но и активно развивался, что для предприимчивого купца было сродни бесплатно полученному мешку чистейшего золота.

Неудивительно, что Брегол выбрал именно его в качестве цели путешествия. Более того, недолго подумав, я не просто с ним согласилась, но решила, что и для меня так будет лучше. Доберусь с караваном до города, быстренько улажу дела, если таковые возникнут, куплю, наконец, коня и уже оттуда скорым шагом двину поближе к Летящим Пикам, как и советовал Рум.

— О чем задумалась? — вырвал из долгих размышлений Лех, который, как оказалось, все это время пристально следил за выражением моего лица. Не впрямую, конечно, но я всегда знаю, когда на меня смотрят. Просто чувствую и все. Вот и сейчас скосила глаза на мокрый затылок старшего сына купца и быстро убедилась — так и есть, краешком глаза посматривает. Кажется, все еще не слишком доверяет.

— Да вот… все понять не могу: зачем Брегол потащил с собой Зиту? Вас с Велихом понятно — ремесло постигать, с людьми нужными знакомиться, связи налаживать, чтобы, значит, отцовское дело после его смерти не зачахло. Но Лука при чем? Знал же, куда идете. Знал про нежить — сам говорил, что не в первый раз… зачем такие сложности? Или Велих решил переселиться в Кроголин?

Он отвернулся, невидяще уставился на тряпичный потолок и поджал губы.

— Нет, не решил.

— Тогда для чего так рисковать? Ну, дождалась бы Зита дома. Вместе с сыном и слугами. В безопасности. В тепле и сыте.

— Ты не понимаешь… — Лех покачал головой.

— Я о том и говорю.

— Просто Лука… болен, — наконец, тяжело вздохнул он. — Очень болен. Лекари говорят, до совершеннолетия не доживет, а одна гадалка вообще напророчила, что ему не протянуть и двух лет.

— Правда? Но вчера он выглядел вполне… здоровым, — осторожно заметила я. — Что это? Падучая? Чума? Проказа?

Лех только горько усмехнулся.

— Никто не знает. Вроде растет, как все. Бегает, прыгает, на коне уже отлично держится, ножом потихоньку учится владеть… смеется и плачет, как обычно. Не худеет, не слабеет и не бьется в припадках. Ест, как все, крепко спит и веселится, будто обычный ребенок. Но раз в две-три недели словно подменяют его — проснется ни свет ни заря, не узнает никого и тогда начинает метаться по дому. Рычит и скалится, словно дикий зверь. Бьется, как рыба в неводе, кусается, кричит. И все порывается убежать, куда глаза глядят — в лес, на околицу, подальше от людей. В последний раз насилу отыскали, когда он в реку сиганул и едва не утоп — у Истры течение большое, сильное, а Лука еще слишком мал…

Я нахмурилась.

— И давно это с ним?

— Да с год уже будет. Мы сперва думали, это он балуется так. Мальчишка… что с него взять? Мальцы как только не играют, а он у них охоту любит — страсть. Уже сейчас готов за зверем мчаться во весь опор, вместе с отцом всегда ездит, с собаками легко управляется, будто сам их растил и воспитывал… а ведь ему всего восемь. Совсем сопляк. Но псы его почему-то слушают… и стали бояться, когда он… изменился.

— С чего бы это? — удивилась я, невольно заинтересовавшись.

— Я тоже сначала не верил, — Лех устало прикрыл веки. — А потом своими глазами увидел, как здоровые кобели перед ним глаза опускают. Даже Острый Клык поджимает хвост и пятится, а ведь Велих с ним и на медведя ходил, и на кабана… крепкий пес, справный. Что случилось — не знаю. Лекари разводят руками, маги молчат. Отец с ног сбился, пытаясь найти лекарство, да все без толку. Одни говорили, мол, дух какой вселился. В храм сходили, к жрецам Двуединого, те несколько раз пытались изгнать — не помогло. Другие искали заразную болезнь, что от зверья человеку передается — тоже не нашли. Маги смотрели на проклятие, на сглаз и черный сговор, все пальцы искололи, заклятиями сыпали, порошки какие-то давали — нет толку, хоть ты волком вой. Как находят на мальчишку эти странные приступы, так будто в зверя он обращается. На мать рычит, от отца бежит, на собак волком смотрит, будто оборотень какой… а потом бежит. Так бежит, словно хвост ему подпалили…

— А сам Лука что говорит?

— Ничего. Не помнит он, что случается. Не знает еще ничего. Едва поймаешь его, как он сразу теряет разум — сперва бьется, как тот зверь, потом угомонится, а после всего в сон его клонит. Когда проснется — только удивляется, что вечер уже. И потом снова все идет, как обычно. До следующего раза.

Я озадаченно нахмурилась.

— Странно. Амулеты Двуединого пробовали давать?

— А то, — невесело усмехнулся воин. — Ходил, обвешанный, как игрушками. Да только нет с них прока — ни с амулетов, ни с цепей охранных, ни с чеснока, ни с трав целебных: как сбегал он из дому, так до сих пор и сбегает.

— Очень странно. На проклятие не похоже, иначе он зачах бы за год. Оборотни так долго не ломаются — им пары месяцев достаточно для обращения. К нежити тоже отношения не имеет, потому как свои же собаки его и загрызли бы. И у людей таких болезней вроде нет…

— Откуда тебе знать? — хмыкнул Лех. — Ты что, врачевать умеешь?

— Нет. Но мне как-то пришлось пару лет поработать у неплохого лекаря в помощницах. Давно. Он-то и понарассказывал всякого, что с людьми бывает. А другой мой друг неплохо в магии разбирался. Тоже кое-чему научил. Но я никогда от них не слышала ни о чем похожем.

— Вот и наши маги не слышали.

— Так вы к Верховному, что ли, решили пойти? — встрепенулась я. — Для того мальчишку в Кроголин тащите?

Лех быстро кивнул.

— Да. Может, он что подскажет? В Приграничье маги сильные — как боевые, так и целители. Говорят, лучше столичных разбираются во всяких… непонятностях. И Верховный там почти постоянно обитает. Где ж еще ему быть, как не возле Пустошей? Вдруг действительно поможет?

— Вдруг… — эхом повторила я, думая о своем. Хотела еще спросить о Зите, но не успела — невидимый Брегол зычно скомандовал короткий привал, и телеги, дружно скрипнув осями, внезапно остановились.