17

— Уй-е-о-о…

Я со стоном открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, пережидая ослепительный вспышку в своей многострадальной голове, которой спросонья так лихо приложилась о деревянный бортик телеги. Как я в ней оказалась — это уже другой вопрос. А на данный момент меня сильно заботила набухающая на лбу шишка, которой еще секунду назад и в помине не было.

Ну, почему мне так не везет?! Что ж за безобразие тут творится?!!

Телега стоит на месте, как вкопанная, никто никуда не едет, за пологом — мягкие сумерки, из чего можно сделать вывод, что меня не просто бережно донесли до нужного места, осторожно уложили и остаток дня милосердно не тревожили, но еще и будить не стали, дав возможность поправить пошатнувшееся здоровье. Благодаря «эликсиру» и заботливым ручкам Зиты, раны на ладонях полностью зажили, кожа совсем не болит, унизительная слабость тоже почти прошла… так какого же ляхя я вдруг дернулась и со всего маха встретилась с этим дурацким бортиком?!!!

Ох, грехи мои тяжкие… я тихо зашипела, растирая больное место и мимолетно отметив, что руки действительно почти в порядке: вместо ссадин на коже виднелись только еле заметные черточки, от которых к утру (если, конечно, ночь будет лунной) не останется даже следов. То же самое творилось и с животом, и с ногами, что позволяло надеться на лучшее. Левая пятка тоже неплохо поджила — ходить я могу, почти не хромая. Бегунья из меня, разумеется, еще никакая, но сложно требовать от усталого тела большего.

Снаружи, как ожидалось, царил мягкий полумрак. Еще не ночь, но уже и не вечер. Сверху над притихшим лесом красиво изгибается красиво потемневший небесный купол, где уже можно разглядеть первые звездочки. Между ними ни облачка, ни ветерка. Величественные сосны стоят вокруг, словно вытянувшиеся по струнке часовые — прямые, молчаливые, неподвижные. Понизу сплошной стеной идет пышный кустарник, плавно огибая небольшую прогалину и заключая ее и усталых путников в свои зеленые объятия. В нем, если хорошо приглядеться, можно найти редкие вкрапления дикой малины, шиповник, лопух и даже цветущие кустики земляники. Громоздкие повозки выстроились с одной стороны тесным полукругом, отгораживая остальное пространство от любопытных глаз. В центре тихо потрескивает костер, над огнем громко булькает аппетитно пахнущая похлебка. У огня деловито снует хрупкая девичья фигурка, время от времени грозно замахиваясь половником на жадно принюхивающиеся носы. Караванщики со смехом отходят, но вскоре не выдерживают и степенно собираются к ужину…

Я невольно улыбнулась и спустилась на землю.

— Трис! — ахнула Зита, первой подметив мое воскрешение.

Народ быстро обернулся.

— Трис!!! — подхватился Яжек и со всех ног кинулся навстречу. — Живая? Все нормально? Ничего не болит?!

Я и опомниться не успела, как вокруг стало неожиданно шумно и тесно. Они побросали все дела, позабыли про ужин, отложили оружие и сгрудились, будто я была им близкой родственницей. Или, по крайне мере, хорошей знакомой. За Яжеком подтянулись и дружно разулыбались Олав с Олером, от которых было странно встречать подобное единство. Меня крепко обняли, повертели на месте, как перед зеркалом, убедились, что страшных ран нигде нет, и восторженно похлопали по плечу. Молчаливые зиггцы вежливо наклонили головы, но потом не выдержали и тоже осторожно приобняли. Яжек со смехом предложил расцеловать в обе щеки, но я вовремя отказалась. Обошлись четвертыми по счету, но кратковременными объятиями. Потом подошли Шикс и здоровяк Бугг, на которого я посмотрела чуть ли не с ужасом, ожидая зубодробильных обниманий, но, хвала Двуединому, пронесло — он прогудел, что рад меня видеть, и очень осторожно пожал мои пальцы. Шикс просто кивнул. Возницы особо не настаивали на тесном общении, но Янек, потупившись и слегка смутившись, все-таки решился извиниться за прошлую выходку. Пришлось заверить, что я давно забыла и никаких гонений больше не будет. Затем примчалась и закружила в каком-то безумном танце Зита, с радостным криком подбежал Лука, с ходу обняв так, будто сто лет не видел…

Я наклонилась, чтобы потрепать русую макушку, но он неожиданно вцепился обеими руками и с прерывистым вздохом повис на моей шее, пряча лицо и тесно прижимаясь щекой. А потом взглянул с таким обожанием, что мне даже неловко стало — я ведь ему совсем чужая. Всем им чужая… да, видно, они так уже не считали.

На душе неожиданно стало очень тепло.

— Лука, ты чего? — тихо спросила я, присев на корточки.

— Я знал, что ты живая, — мальчишка подозрительно шмыгнул носом, подняв на меня горящие глаза. — Я знал! Ты просто не можешь умереть!

— Да? Это еще почему?

— Потому что ты… танцуешь! — торжественно выдал он и выжидательно посмотрел.

Э-э… что тут можно сказать? Во сне, может быть, и танцую иногда, но разве можно объяснить разницу этому забавному сорванцу? И откуда бы ему об этом знать, интересно? Разве что… разве что он прекрасно помнит наш недавний разговор и те странные слова, что шептал в полузабытьи на обратном пути и которые так поразили меня своей странной убежденностью. Ведь тогда он тоже сказал, что я умею танцевать. И, мне показалось, имел в виду совсем не обычный танец.

Я внимательно глянула в неистово горящие глаза мальчика, и он упрямо сжал губы, чуть ли не с вызовом глядя на меня в ответ. С полным знанием дела, с осознанием собственной правоты, почти граничащей с дерзостью. С тревогой, сомнением и такой отчаянной надеждой, что мне снова стало неудобно за свое полнейшее непонимание. Выходит, и правда, отлично помнит, о чем мы тогда так недолго беседовали. Весь этот странный, непонятный, но удивительно уместный в тот момент разговор. И, думается, даже понимал в нем гораздо больше, чем я сама. А отцу с матерью, судя по всему, ни словечка не сказал. Так это надо расценивать? А, малыш?

— Ты… не сердишься? — нерешительно уточнил он, вдруг неловко отстранившись и виновато опустив взгляд.

— Нет. На что мне сердиться? Ты разве сделал что-то плохое?

Лука быстро поглядел по сторонам, на слегка озадаченные лица родителей и не менее озадаченные физиономии остальных. Заколебался, помялся и, наконец, тихонько вздохнул:

— Я тебя… видел.

Ах, вот оно что. Кажется, мое купание не осталось для него тайной за семью печатями? Или же смутила короткая рубашка, о которой в тот вечер я напрочь позабыла? Неужели его напугали мои длинные ноги? Да они же не кривые и не страшные, хотя, как говорят, дети в этом возрасте бывают ужасно впечатлительными.

— Я тебя — тоже, — доверительно шепнула я, чтобы сгладить воцарившееся неловкое молчание. — И даже с голыми пятками, представляешь? Но не думаю, что в этом есть какое-то преступление, потому что свои собственные пятки я могу охотно продемонстрировать любому желающему. Даже сейчас. Веришь?

Лука непонимающе хлопнул ресницами.

— Так что я не сержусь. Что же касается остального… не бери в голову. Я танцую, когда хочу, и с тем, с кем считаю нужным. И уж поверь, не позволю вмешиваться в это никому, кого видеть не желаю. Понятно?

Он, наконец, просиял, словно действительно понял мою путаную фразу. И слава богу, потому что она мне самой была решительно непонятна. Я погладила вихрастую макушку и, поднявшись, неожиданно наткнулась на беспокойный взгляд Леха.

— Ну? — скептически оглядела его с ног до головы, мысленно отметив, что он не решился подойти вместе со всеми и все еще мнется поодаль, явно не зная, как себя вести. — И это — все, что ты можешь мне сказать? После того, как я тебя поднимала на ноги, страдала от твоих острот, пачкала руки мазью, кормила с ложечки, терпела громкий храп…

— Какой храп?! — на мгновение опешил Лех.

— А разве это был не твой? — задумалась я под тихие смешки.

— Нет!!

— Странно… но все равно: согласись, что за такую заботу меня надо хотя бы обнять после чудесного спасения, а не стоять истуканом, дожидаясь специального приглашения?

Он изумленно вскинул брови, силясь понять, сколько в сказанном было шуткой, а сколько вполне серьезным, но потом неуверенно кашлянул.

— Ну… ты такая недотрога, что я прям даже не знаю, стоит ли.

— М-да? Хочешь сказать, что отказываешься пользоваться случаем и отдаешь меня на растерзание всем остальным?

— Нет, — наконец, усмехнулся Лех, быстро подходя и крепко обнимая меня за плечи. — От такого случая грех отказываться. И уж тем более — грех отдавать тебя в чьи-либо руки.

Я мысленно вздохнула, хорошо понимая все, что он не договорил.

— Ну, вот. Сразу видно, что ты почти полностью выздоровел. Надеюсь, это не сопровождалось бесцельным уничтожением припасов, и я смогу отыскать в этом лагере хоть одну корочку хлеба? А, Лех? Ты еще не все съел?

Брегол вдруг негромко рассмеялся.

— В точку, милая. Честно говоря, у него с детства был преотличный аппетит. А с годами он только растет. И, боюсь, если у Леха когда-нибудь будет жена, она замучается кормить такого проглота.

— Какие ужасы вы рассказывает, уважаемый! — притворно отшатнулась я, одновременно ловко выворачиваясь из рук сконфуженного воина. — Это ж сколько придется готовить! А я, к сожалению, вообще этого делать не умею…

— Ничего, научишься.

— Нет, — тяжко вздохнула я, правильно расценив внимательный взгляд многоопытного купца. — Боюсь, это — то единственное, что мне, увы, не под силу.

Брегол поджал губы.

— Жаль, жаль…

— И мне. Верите?

Мы на мгновение пересеклись взглядами и тут же отвели глаза: пояснять что-либо дальше стало не нужным. Он отлично понял, что я хотела сказать, а я прекрасно увидела, что он был бы не прочь иметь в большой семье еще одну красивую невестку. Да, видно, не судьба. Лех, конечно, неплохо бы мне подошел, а я бы, в свою очередь, многое ему доверила; и даже вполне могла бы быть счастлива… если бы точно знала, что это вообще возможно. Тем более, когда за моей спиной невидимым призраком маячит неутомимый оберон, впереди лежит неизведанное и дикое Приграничье, а рядом со мной просто опасно находиться долго… не могла я обречь хорошего человека на такой риск. Просто не могла, поэтому даже и начинать не стоило.

Лех, к счастью, не заметил нашего молчаливого диалога, а я, отодвинувшись в сторонку, с преувеличенным энтузиазмом спросила в пустоту:

— Так что? Могу я рассчитывать, что меня сегодня покормят?

— Конечно, Трис, — рассмеялась Зита, незаметно рассеяв возникшее напряжение и подхватив меня под локоток. — Пойдем, я тебя накормлю. Кстати, ты знаешь, что твой тигр все-таки убил ту змею? Прямо за тобой в воду кинулся, схватил ее зубами и разорвал на части, представляешь? А потом дальше поплыл, когда тебя унесло… там было так страшно, так жутко страшно… когда кровь показалась, я даже подумала, что больше тебя не увижу… потому что она действительно была огромная! Такая здоровая, что я никогда таких еще не видела!! Вон, сама посмотри, какое чудовище!!

Он неожиданности я даже споткнулась и неверяще уставилась на распятую в сторонке змеюку, мысленно соглашаясь, что тварь была действительно чудовищной. Огромной. Просто страшной. И это даже сейчас, когда она гарантированно мертва, когда от нее осталась, собственно, одна только морда и драгоценная шкура (ох, как же здорово кто-то за нее выручит!!). Но все равно невозможно без содрогания смотреть на эти жуткие зубы, мощную шею, шипастый гребень вдоль длинного тела, массивные челюсти, способные перекусить человека за раз, пустые глаза за толстыми кожистыми веками — каждый с мою ладонь шириной… мать честная!! Да неужели я с таким монстром один на один в реке барахталась?!!!

Меня пробила нервная дрожь.

И что это?! Они ее вытащили из воды?!!

— Ее Велих нашел, — доверительно сообщила вдруг Зита и с гордостью покосилась на недозревшее чучело. — Прибило недалеко от берега, вот он и подобрал, когда Ширра ее потрепал. Осталось только добить и вытащить на сушу. Правда, она ужасная?

— Правда, — внутренне поежилась я и поскорее отвернулась, правильно рассмотрев зияющую рану на прочной шкуре, нанесенной двумя рядами острейших и ОЧЕНЬ крупных зубов.

— Половина полагается каждому из добытчиков, — неожиданно добавил со спины Брегол. — То есть, Ширра имеет полное право на шкуру и клыки.

Мне отчего-то захотелось истерически рассмеяться.

— Думаешь, ему это надо?

— А тебе?

— При чем тут я?

— Это — твой зверь. Тебе и решать, — совершенно спокойно сообщил купец, кивнув куда-то в сторонку. — Точнее, вам обоим, раз уж вы идете вместе.

Я быстро обернулась и только сейчас заметила, что под роскошной разлапистой елью на самом краю поляны темнота сгустилась не сама по себе: непроницаемо черный и почти незаметный на ее фоне оборотень неловко поджал под себя переднюю лапу и пристально смотрел из-под полуопущенных век. Не пошевелился, не встал, не подошел и даже ни зарычал, пока меня тут обнимали и нацеловывали. Даже сейчас только выжидательно посматривает, словно пытается понять мое к нему отношение. А вот я не понимаю… снова его не понимаю. Зачем ему это нужно? Зачем за мной бросился, очертя голову и наплевав на двух здоровенных змеюк, способных разорвать даже его могучее тело пополам? Прыгнул с ходу, сразу, не задумываясь о последствиях? Зачем это было ЕМУ? Почему спас, если вполне мог не вмешиваться? Для чего рисковал, если все мы прекрасно знаем, как он относится к людским проблемам? Может, долги отдает? Совесть проснулась? Что-то еще?

— Иди давай, — добродушно подтолкнул меня в спину купец, согнав знакомое оцепенение от пронзительного взгляда оборотня. — Благодари спасителя. Целый день вокруг повозки кругами бродил, караулил да бдил, пока ты спала. Никого, кроме Зиты, внутрь не пускал. Все ждал, пока в себя придешь… упрямец, а?

Велих понимающе хмыкнул.

— Точно. Хотели мы сунуться на помощь, да не вышло: рык у него — что надо. Хоть и знаешь, что сразу не набросится, а все равно сердце в пятки уходит. Пришлось жене одной справляться.

— Я его даже попросила сегодня не охотиться, — добавила Зита, выжидательно поглядывая в мою сторону. — Подумала, что еды нам хватит, а он наверняка устал…

Я только вздохнула, откладывая загадку оборотня на «потом». Не при всех же, в самом деле, расспрашивать Его Мохнатое Высочество? Да и промолчит он, как всегда — гордый, словно не знаю кто. В лучшем случае отвернется, нафыркает, окатит презрением, а потом уберется куда-нибудь в лес. Даже если смертельно вымотается, если будет еле лапы волочь или кровью у нас на глазах начнет истекать. Рыкнет, рявкнет, зашипит и все равно уйдет, потому что натура у него такая — дурная и упрямая. Просто ослиная, а не благородная тигриная, и ее, между прочим, кто-то слишком добрый сегодня неоправданно побаловал — ишь, кормежку у костра устроили! Наверняка все запасы наши прикончил! Такую тушу разве прокормишь? Даже с учетом того, что он сам это мяса добывал?

Моя голодная душа испустила тоскливый вздох.

— Иными словами, ты хотела сказать, что перекусить-то мне теперь и нечем. Если тут не только Лех, но еще и он бродил, урча пустым животом и распугивая окрестных лягушек… Зита, милая, скажи правду: хоть что-то еще осталось?

— Конечно! Вчерашняя оленина лежит нетронутая! И каша скоро поспеет. Хочешь, перекуси сейчас, а хочешь — можешь подождать, пока сготовится. Вместе сядем. Со всеми.

— Что? Откуда оленина? — непонимающе обернулась я. — Если он никуда не уходил и не охотился… вы что, его не покормили?!!

Брегол озадаченно крякнул, а Зита сконфуженно опустила глаза.

— Нет, правда?! Он что, со вчерашнего вечера голодный?!!

— Ну, — неловко кашлянул купец. — Он же наше не ест. И всегда отказывается, когда дают, сам не просит, ничего не говорит…

Еще бы он просил!! Что-то мне подсказывает, что он скорее умрет, чем станет просить о помощи! Тем более, нас! Даже если брюхо уже сводит от голода, а отлучиться он по какой-то причине (ага, не будем указывать на меня пальцем!) не решился. Все стерег и караулил, чтобы она, эта самая «причина», ненароком тут не испустила дух!

— А предложить что, никто не догадался?!

— Я предлагала, — обиделась Зита, кинув на невозмутимо лежащего тигра сердитый взгляд. — Я всегда предлагаю, а он все равно не ест. Отворачивается, фыркает и уходит, будто я ему не свежее мясо, а тухлятину подсовываю. И так каждый день.

Мне неожиданно стало очень холодно. А потом вдруг припомнилось, что Ширра еще ни разу за все время пути не позволил себе откусить от принесенной для нас добычи ни кусочка. Туши неизменно были свежими, чистыми, будто тщательно вымытыми в ручье, и… нетронутыми. Абсолютно. То есть, он искал себе еду отдельно, уже после того, как исполнит утомительную обязанность для каравана, где и без него полно голодных ртов. И это — после целого дня пути, который, в отличие от некоторых, без единого звука проделывал на своих двоих, после того, как обязательно обходил каждое место стоянки, выискивая малейшие признаки опасности. И особенно после того, как нередко приходилось по полночи не спать, чутко карауля чужой сон и чужое спокойствие.

Это что, у него такое отношение ко взятым… вернее, навязанным мной обязательствам?! Это он наш молчаливый уговор так скрупулезно исполняет? Дескать, я его не гоню и не кидаюсь вслед тяжелыми предметами, хотя очень хочется, а он честно блюдет все остальное?!

Я растеряно посмотрела на молчаливого оборотня, все так же неотрывно следящего за моим лицом. Ни на кого он больше не смотрел, а вот за мной так и поворачивал голову, будто привязанный. Что за шутки природы? А как же тот прыжок? Как его понимать, если за короткое время он то пытается меня убить, то зачем-то жизнь спасает? Что это? Разные оборотни? Двойственная натура? Две личности внутри одного тела?.. Да нет вроде, взгляд у него всегда такой — пристальный, внимательный, подмечающий малейшие колебания настроения, будто ему не десять (двадцать? тридцать?) лет отроду, а все двести или триста. Но и редкая злость все такая же — дико пугающая и вызывающая длительную оторопь своей немыслимой мощью. Что за демонщина? Да не могла я так сильно перепутать! Он это был в Тирилоне! Чем хотите поклянусь, что он!! Вон, как глаза опять светятся желтым — точно так же он на меня из клетки смотрел, когда я с замком возилась. И на Леха бросался с таким же остервенением, как когда-то из-за висюльки своей, только во второй раз был слегка… сдержаннее, что ли? Не думаю, что у Ширры не хватило бы сил удавить его одним ударом, а он почему-то медлил, подходил неторопливо, неспешно, да и то, вполне вероятно, только после того, как Лех нож вытащил… меняется он, что ли? Что-то понимать начал? Пытается исправиться?

Я совсем запуталась.

А потом медленно, неуверенно, все еще сомневаясь, сделала шаг навстречу.

Ширра внимательно смотрел на то, как я осторожно подхожу, вопросительно поднял голову, но вроде не протестовал против моего присутствия. По крайней мере, не зарычал, не показал зубы, не вскочил и вообще больше не пошевелился. Мне даже показалось, что он опасается сейчас чуть ли не больше, чем я. Вот только чего — непонятно? Под гладкой шкурой на мгновение проступили и тут же опали могучие мышцы, зрачки неожиданно вспыхнули и замерцали в темноте, словно два маленьких солнца. А когда я опустилась перед ним на корточки и наши глаза оказались на одном уровне, вообще застыл живой статуей из черного мрамора — почти не дыша и даже не моргая.

Ну, вот и настал момент истины…

За моей спиной притихли все разговоры. Люди насторожились и заметно напряглись, потому что с такого расстояния, если что пойдет не так, они даже пикнуть не успеют, как меня уже располосуют на длинные ленточки. Лех сжал кулаки, Брегол ощутимо нахмурился, Зита в волнении ухватила мужа за руку и притянула к себе странно замершего сына. Кто-то мельком оглянулся в поисках дубинки… а то мало ли?.. кто-то опасливо отступил, кто-то прикусил губу и откровенно не одобрял такого риска. А ну как, действительно оборотень? Или инстинкты вдруг взыграют? Вон, какой он здоровый! Только лапой махнет, и собирай потом косточки по всей поляне…

Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы сообразить, почему он так упорно прячет правую лапу в тени. Почему всю дорогу до лагеря, пока я сердилась на его упрямство и пыталась отыскать способ отвязаться от излишней опеки, без конца поворачивался ко мне левым боком. Почему, наконец, сейчас, когда выяснилось, что со мной все в порядке, он не подошел, как наверняка хотел бы. И даже на Леха не рыкнул, опасаясь привлечь ненужное внимание. Я глазастая, поверьте, просто раньше не придавала особого значения. А вот сейчас без труда различила в темноте двойной след чужих зубов, щедро прошедшихся по его могучему плечу.

Кажется, речной дракон не сдался без боя.

Я с досадой поджала губы, отчетливо понимая, что он настойчиво скрывал это от меня всю дорогу. Не хромал ведь, упрямец, сдерживался, терпел. Я знаю, как он умеет прятать даже сильную боль, и видела, как он умеет молчать. А теперь вот смотрела на свежие раны и не знала, что делать.

— Яжек, где мой мешок? — наконец, негромко бросила в пустоту. — Нигде не выплыл, случайно, пока меня не было?

— Выплыл, — с готовностью отозвался юноша. — Вон, сохнет в повозке.

— Будь добр, принеси. Зита, оленины еще много осталось?

— Половина туши, — пробормотала девушка.

— Я захвачу, — быстро сообразил Велих, отпуская руку супруги и красноречиво переглянувшись с отцом. — Сколько надо?

— Сколько не жалко, — задумчиво ответила я и осторожно потрогала ближайшую ранку. Ширра чуть вздрогнул и протестующе рыкнул, молниеносно подтянув лапу под живот. — Что, не нравится?

Он недовольно фыркнул.

— А придется потерпеть, потому что она меня совсем не радует… обычно на тебе быстро заживает: полдня, день… а эта выглядит так, будто ей всего полчаса… и края вздулись… Яжек, ты где пропал?

— На! — благоразумно не стал приближаться парень и кинул мои вещи с приличного расстояния. Я ловко подхватила и, порывшись, достала заветную баночку. Учуяв запах, оборотень нервно дернулся.

— Что? — нахмурилась я, отвинчивая крышку. — Гордость не позволяет? Думаешь, последнее жертвую? Можешь не переживать — я ее специально для тебя покупала, да только ты, если помнишь, не дождался — ушел, а мазь — вот она, осталась как миленькая. Может, хоть сейчас пригодится, если, конечно, ты снова никуда не удерешь.

Ширра странно нахмурился и неуверенно рыкнул, будто переспрашивая.

— Для тебя, для тебя, — хмыкнула я. — Так что лежи и не дергайся — если у этой змеюки зубы ядовитые, «эликсир» поможет. Уже завтра будешь зайчиком скакать, словно ничего и не было. А если яда нет, все равно лучше намазать — быстрее заживет. Понял?

Закончив поучительную речь, я щедро размазала бесцветную субстанцию по раненой лапе, про себя удивляясь собственной наглости и тому, что какой-то дурень некогда обозвал ее абсолютно неправильным словом.

Мастер Ларэ, между прочим, всю жизнь пытался доказать богатым покупателям, что под «эликсиром» следует понимать жидкость, предназначенную исключительно для приема внутрь, тогда как эльфийское чудо следовало использовать только наружно. Следовательно, и называть его надо совсем иначе — волшебная мазь, целительная кашка, прозрачный дар богов, например… а поди же ты! Эльфийское слово «aeliexa», означающее в переводе что-то вроде «дарящий облегчение», неожиданно прижилось среди людей настолько, что теперь это древнее снадобье по-другому не звали. Тщетно мой старый учитель взывал к логике и голосу разума — непробиваемое упрямство толпы, как выяснилось, совершенно невозможно переломить. Так что чудодейственный бальзам остроухих целителей теперь навсегда войдет в историю, как «эльфийский эликсир», и никак иначе.

Ширра покорно вытерпел мое над ним издевательство, ничем не показав, насколько сильно щиплет проклятая «мазилка». Даже бровью не шелохнул и не пошипел для приличия, лежал все с тем же непередаваемым величием и поразительным чувством собственного достоинства, будто происходящее ни капельки его не касалось. Честное слово, я даже позавидовала такой выдержке! Правда, недолго и не очень сильно. А потом отерла руки и поднялась, одновременно выискивая глазами Велиха с обещанной олениной.

— Значит, так, — на мгновение задумалась я, подтягивая к тигру упитанную, уже освежеванную и весьма тяжелую полутушу. — Не знаю, как у вас там принято и как тебя мама учила, но у нас… я имею в виду нормальных людей, конечно… если тебе предлагают что-то от всей души, имеет смысл вежливо поблагодарить. Это раз. Второе: если ты не голоден, имеешь право так же вежливо отказаться, еще раз сказав спасибо заботливой хозяйке за ее доброту. Третье: если есть хочется, то бери и не думай, что тебе отдают последнее — раз предлагают, значит, считают, что ты достоин даже последней краюхи хлеба. И в таком случае отказаться — значит, смертельно обидеть хорошего человека. Если же еды в доме в достатке, то ее тем более следует принять, тем самым показывая, что не держишь на хозяев зла и не затаил недобрых помыслов. Наконец, четвертое: даже если тебе наплевать, заботится кто-то о твоем благополучии или нет, все равно имеет смысл проявить хотя бы толику уважения к чужому труду и тому, что тебя, бесчувственного негодяя, все еще хотят видеть рядом. Я понятно излагаю?

И выжидательно уставилась в непроницаемо черные глаза.

Ширра не пошевелился.

Тогда я взяла мясо в руку и, красноречиво протянув вперед, проникновенно добавила:

— Короче, я просто хотела узнать: будешь ты есть, как нормальный человек, или мне придется предварительно стукнуть тебя по дурной голове, чтобы ты, наконец, оценил мое хорошее отношение?

Вот теперь его проняло: черные глаза изумленно округлились, широкая пасть приоткрылась, издав то ли нервный смешок, то ли возмущенное урчание; аккуратные уши странно дрогнули и прижались к голове. Он степенно встал и выразительно глянул на мое серьезное лицо, словно пытаясь понять, где именно я пошутила.

Но мясо так и не тронул.

— Мое терпение на исходе, — предупредила я. — Олень, к твоему сведению, довольно тяжелый, и долго я его на весу не удержу. Поэтому имей в виду: как только устану, сразу шлепну вот этим шматом по наглой морде. И совесть меня после этого не замучает. Совсем. Потому что я всю оставшуюся жизнь стану считать тебя недостойным существом, у которого непомерная гордыня затмевает всякий разум, как и любое проявление эмоций вообще. Мне все равно, кто ты есть на самом деле — зверь или человек, но с этого момента наши отношения примут качественно иной характер. И какими они станут, зависит сейчас исключительно от тебя. Вот так. В конце концов, будь проще, и люди к тебе потянуться. Ну? Ты выбрал? Или я замахиваюсь?

Ширра на долгое мгновение словно окаменел, изучая меня своими странными глазами так, будто в первый раз увидел. Я не двигалась, терпеливо дожидаясь его реакции. Люди, затаив дыхание, ждали тоже. Воздух вокруг нас буквально звенел от скопившегося напряжения, гнетущая тишина почти разрывалась от молчаливых вопросов, нервы дрожали, как натянутая струна… вот-вот порвется с пронзительным и болезненным звоном…

У меня по спине скатилась крохотная капелька пота.

Наконец, он осторожно вытянул шею и медленно, очень медленно шагнул вперед. Не отрывая от меня горящего взора, бесшумно приподнял губы, обнажая страшенные клыки длиной чуть не с мою ладонь, еще медленнее коснулся мяса, готовый в любой момент отпрыгнуть, если я вдруг покажу свой страх. Секунду подождал, словно все еще сомневаясь. Затем без малейшего труда прошил проклятого оленя насквозь, пощекотал мои ладони жесткими усами и без видимых усилий забрал увесистую тушу.

У меня словно камень с души свалился, а за спиной послышались первые облегченные вздохи: все-таки это был несомненный прогресс. Да еще какой! Чтобы этот гордец вдруг принял от нас даже такую малость?!

Я незаметно перевела дух и решила ковать, пока горячо.

— Эй, а где спасибо?

— Шр-р-р, — забавно сморщил нос оборотень, немного освоившись.

Я как можно бодрее кивнула, хотя колени до сих пор чуть подрагивали, а сердце выбивало настоящий галоп.

— Нормально. Для первого раза сойдет, — после чего быстро развернулась и с неестественно прямой спиной покинула лагерь, ни на кого не глядя и стараясь не выдать, как много сил выжала эта молчаливая борьба. А еще, боюсь признаться, мне вдруг до ужаса приспичило в кустики.