Глава 19

Эдвард

Говард встречал меня в аэропорту Нальчика на машине общественной добровольной медицинской организации.

– Как насчет отобедать с дороги? – он крепко обнял меня.

– Старина, прошу, доставь меня сразу к месту экспертизы.

– Как скажешь.

Я взглянул на небо без единого облачка, на солнце и, тяжело вздохнув, сел в автомобиль. Ленц следовал за мной тенью.

– Мистер Фаррелл, – смущённо напомнил он мне, – вы совсем не ели сегодня, так нельзя, вам нужны силы.

– Мне нужны мои дети, – отмахнулся я. – Без них я не хочу ничего, разве что пулю в висок.

Ленц испуганно посмотрел на меня.

– Нельзя так говорить! Жизнь даётся человеку один раз…

– Патрик, – я похлопал его по плечу, – Ты не поверишь, сколько раз я сам произносил эти слова другим людям! Но стоит подумать, что Роберт и Джулия погибли, мне жизнь не мила.

– Роберт, ваш сын, это я могу понять, но Джулия… Вы так привязаны к ней. Я понимаю, что это совсем не моё дело…

Я внимательно посмотрел на своего ученика и, не увидев праздного любопытства в его глазах, повернулся к окну. Двоякое чувство испытывал я в этот момент: уйти в себя или выговориться. Я доверял Ленцу и был уверен, что он не будет распространять слухи.

– Вам нужно выпустить свою боль наружу, – словно в унисон моим мыслям, произнёс Ленц.

– Возможно, ты и прав, – я покачал головой, – Сложно оставаться с горем один на один. Да не будет кощунством по отношению к моему несчастному сыну, то, что я расскажу тебе сейчас. Я много повидал в этой жизни и хорошего, и плохого.  Но самым большим счастьем для меня всегда была моя семья. Небу было угодно послать мне истинную любовь. Моя Элизабет была лучшей в мире женой, матерью, любовницей. Но небу также почему-то захотелось отнять её у меня. Я решил, пожизненно возложить на себя венец вдовца и долгое время совершенно спокойно нёс это бремя. Но однажды, в самый ненастный день на моей памяти, сын принёс в дом девушку, которая балансировала между жизнью и смертью. В тот момент я пришёл в полное смятение чувств, но потрясло меня тогда другое. Мой сын, холодный сердцеед, вскруживший, насколько мне известно, множество девичьих голов, влюбился. Это было так необычно, удивительно, волшебно. Я смотрел на своего мальчика и не узнавал. В его вены, словно влили молодое вино, а он сам, мгновенно и безапелляционно, взялся решать судьбу этой девушки. Я был счастлив за сына, как никогда и не сразу понял, что влюбился в незнакомку сам.

В первое утро, я пришёл навестить свою случайную пациентку и утонул в её глазах, осознавая, что пропал окончательно. День за днём я встречался с моими голубками, разговаривал больше о делах, а в душе бушевал шторм. Небеса послали мне любовь, которая, по сути, была обречена на вечное самопожертвование. Самым страшным, для меня стало понимание того, что мечта моя, голубка ненаглядная никогда не будет рядом. Я смотрел на Роберта и узнавал себя в молодости. Оставаясь наедине с собой, я пытался выбросить мысли о Джулии из головы, но закрывая глаза, видел перед собой только её. Вскоре случилось страшное несчастье, чуть не отнявшее у нас Джу. Ее серьезно ранили, пуля задела легкие… Парни вовремя доставили девочку ко мне на стол. Я молил Бога, оставить в живых несчастную и сражался со смертью, которая неумолимо пыталась забрать у нас Джулию. У неё пошла остановка… Я сжимал ее горячее сердце в ладонях. До сих пор считаю это возвращение чудом, дарованным свыше. Смывая кровь со своих рук, я до конца осознал, как Джулия дорога мне. Я знал каждую клеточку этой удивительной девушки, и снаружи, и внутри.

В больнице мы сблизились с Джулией, и мне показалось, что она решила быть со мной. Роберт психанул и уехал в Англию… Не хочу вдаваться в подробности, но я до сих пор чувствую себя виноватым за допущенную вольность со своей стороны. С трудом, но мне удалось все вернуть на круги своя. Когда Роберт приехал, голубки помирились. А я принял для себя решение остаться навсегда незримым спутником и рыцарем той, кого не имею право любить так, как грезилось мне теперь во снах. Сердце моё обливалось кровью, когда ребята ввязывались в очередную аферу.  Роб совершенно неугомонный парень, а девочка ему под стать. Всякий раз, когда я ждал их приезда, испытывал волнение, словно мальчишка перед первым свиданием. Изнывая от ожидания, просматривал фотографии моей красавицы. При встрече с Джулией я впитывал как губка всё, что исходило от неё: душевное тепло, аромат, грацию, звук её голоса, лёгкий шёлк волос. Мне нестерпимо хотелось прижать её к себе и никуда больше не отпускать. Особенно тяжёлым испытанием поначалу для меня было видеть их страсть со стороны и ощущать себя в какой-то мере ущемлённым, но потом я привык и к этому. Для меня стало счастьем любое внимание Джулии ко мне, будь то касание руки, ласковый взгляд, или дружеский поцелуй. Когда они жили в моём доме, я прислушивался к её шагам, хотя она, как и Роберт, передвигается неслышно. На правах хозяина дома я позволял себе заходить в комнату, когда Джу ложилась отдохнуть одна днём. Сидел в кресле, украдкой наблюдая за ней, и делал вид, что читаю.

Мне нравилось исполнять все её желания, что заставляло Роберта поворачиваться быстрее. Я разделил право между собой и сыном, вручить ей семейные драгоценности. Помню, как он шутил, что должен приложить много усилий, чтобы успеть добежать первым хотя бы до алтаря.

На свадьбе мы танцевали с ней, и голова моя кружилась, как будто женихом был я. Она знала о моём чувстве, и очень чутко относилась ко мне. Роберт сильно ревновал сначала, а потом тоже принял это, как нечто естественное и неотвратимое. Я старался вести себя так, чтобы моя любовь не причиняла им беспокойства. Необыкновенно органичные, представляющие одно целое, дети не должны были переживать за мою сильную, но такую сладкую боль. Я превратил для них это в лёгкую шутку. Они улетели на остров в свадебное путешествие, а я в первую ночь, которую они провели там, выпил целую бутылку коньяка, и расстрелял не одну обойму патронов в парке, а под утро сел на коня и скакал, пока не выбился из сил. Целый месяц я жил ожиданием весточки от них. Роберт писал примерно раз в неделю, сдабривая письмо очередной порцией фотографий. Просматривая их бесконечное множество раз, я замечал каждую мелочь. Как с приобретением официального статуса изменился взгляд Джулии. Как на острове она загорела, окрепла и стала ещё прекрасней и желанней. Её пляжная фотосессия – пытка каленым железом, но день за днём я возвращался к ней.

Мои сёстры считали, что я завёл роман где-то на стороне и пытались выяснить мои планы. Они не хотели, чтобы в доме появилась ещё одна хозяйка. Я бы желал утешить их, но моё признание, скорее всего, шокировало бы ещё больше скромных леди.

Когда Джу потеряла ребёнка, я чуть не сошёл с ума от горя. Я присутствовал при том, как извлекали из неё то, что так никогда и не стало моим внуком, наследником. Срок был маленький, но даже то, что должно было развиться в родного человечка, я забрал тогда и похоронил в парке. Ребята не знают об этом, а я теперь часто прихожу на это место и сижу подолгу, – я замолчал, думая о том, что и сейчас беременность Джулии под угрозой: «Прыжки из окна, сумасшедшая девчонка! Где ты бродишь? Найду, разорву загранпаспорта и запру в доме обоих. Только останьтесь в живых». Слеза предательски сбежала по моей щеке, и я продолжил:

– Осенью я решил сделать Джулию своей правой рукой, мы проводили много времени вместе по работе и просто так. Порой мне казалось, что она мне жена, настолько мы понимали друг друга с полуслова. Но вечером Роберт приезжал за ней, и я оставался один, в своей такой холодной и пустой комнате… постели. С утра Джулия возвращалась разгорячённая молодым мужем, часто не выспавшаяся, но с горящими глазами, и мы снова проводили вместе день. Я знал каждое её движение, мог предугадать, что она сделает в следующий момент. Она впитывала всё, чему я учил её легко, можно сказать, играючи. Иногда, уже под вечер, когда ожидали приезда Роберта или её телохранителя, мы садились рядышком на диван. Я читал ей свои любимые книги, а она, положив голову мне на плечо, внимательно слушала. То, что она сейчас разговаривает отлично на английском, моя заслуга. Роберт любит русский, это ведь язык его предков по материнской линии, и не очень озадачивался её обучением. Он стал её учителем в любви. Никто не сможет заменить ей моего сына, – я запнулся на полуслове и закрыл лицо руками, стоило мне подумать, что я сейчас увижу тело Роберта.

Ленц обнял меня за плечи:

– Вы сможете заменить ей мужа, а она вам сына, – явно не подумав брякнул он, – Ведь вы женитесь на ней если…

– Молчи! – замахал я руками. – Мысль материальна, я знаю это. Гоню её сам с момента трагедии прочь. Быть рядом с Джулией высшее счастье для меня, но не такой ценой… Она ждёт ребенка сейчас. Я молю небо, простить мою страсть, и вернуть мне всех троих живыми и невредимыми… Спасибо, что выслушал меня. Вот уже год, как я ношу это в себе. И прости, за мою резкость. Совсем нервы никуда не годятся.

Мы прибыли к городскому моргу и молча вышли из машины, думая каждый о своём. Нас проводили в мрачное помещение со скудным голубым освещением. Я ознакомился с материалами дела и, встал, чтобы пройти на опознание. Нас с Ленцем провели в соседний зал с холодильными камерами, где на двух столах стояли носилки, накрытые белой простыней. Ленц поддерживал меня под локоть. Санитар встал и равнодушно снял полотнище, открывая обезображенное огнём до неузнаваемости то, что было когда-то человеком, то же он проделал и на втором столе. Я на мгновение зажмурился, прогоняя подкатившую к горлу тошноту.

– Это не мой сын, – сдавленным голосом произнёс я, – Настаиваю на экспертизе.

Я собрался с духом и склонился над останками, пытаясь хоть что-то понять.

– Мистер Фаррелл, – окликнул меня эксперт, – По тому, что осталось от тела, сложно судить, кто был этот человек, но у него на пальце был перстень.

Я выпрямился и увидел венчальное кольцо своего сына. Резкая боль пронзила меня, и я провалился в темноту.