Глава 9

— Как это беременна?! — пыхтит отец, громко выдыхая воздух через нос и краснея.

Сжимая руки в кулаки, он со всей силы бьет по кухонному столу. Тарелки подпрыгивают. Мать молчит, опустив голову и сминая пальцами ненавистную мне скатерть в дурацкий цветочек. Она рассказала ему не сразу, только когда мы поужинали. Всю дорогу и весь оставшийся после посещения женской консультации день она сыпала на меня проклятьями, не позволив пойти на практику и обозвав такими словами, что у меня началась истерика.

А сейчас она сидит и во всем соглашается с отцом.

— Какой позор. Какой позор! — Покачивается, причитая и будто молясь о спасении. Она напоминает теток, что сидят у церкви и просят милостыню, благословляя всех подряд за поданный им рубль. — Соседи узнают, обсуждать начнут, — подвывает мать, — а у меня на работе?! А у тебя на работе!?

Не выдержав напряжения, я сбегаю в комнату, закрываю за собой дверь и сажусь на пол, забиваясь между кроватью и шкафом, крепко прижав ладони к ушам. Но крики отца все равно долетают до меня. Он и не старается говорить тише.

— Не могу поверить, что моя дочь — самая настоящая давалка! — орет он не своим, гортанным голосом. — Я столько вложил в нее средств и времени, а получил обычную подстилку, которая настолько тупа, что не смогла избежать позорящей нашу семью беременности!

Я зажимаю уши сильнее и подтягиваю колени к груди. Теперь комочек внутри меня кажется самым дорогим на свете. Мне интуитивно хочется спасти его, уберечь.

— Ты тупая? Скажи мне, Иванка, ты что, тупая?! — кричит через дверь. — Ты не знала, откуда дети берутся? Легла под козла и не удосужилась подумать о последствиях?!

— Пусть женится! Да-да, пусть женится! Я тебе точно говорю, надо, чтобы женился! — поддакивает мать отцу, будто шакал, самый настоящий неизменный прихвостень разъяренного тигра.

Я слышу, как отец двигает туда-сюда мебель, как топает, как рычит и периодически стучится в дверь. Один из ударов оказывается особенно сильным, и я вздрагиваю, на самом деле испугавшись. А вдруг он меня ударит?

— Фамилию мне его сказала, быстро! Я найду это животное, из-под земли выкопаю, он у меня такое удовольствие получит, что зубы придется новые заказывать. Мало того, что девку мою испортил, так еще и грязь свою расплодил. Богатое существо, недоразвитое. Скотина!

Становится очевидно, что соседи все узнают еще до того, как у меня начнет расти живот, настолько сильно орет отец. Он и не подозревает, что уже был на работе у Димы, слава богу, я умолчала о том, что это фирма Красинских. Я уже ничего не хочу: ни Димы, ни свадьбы, ни учебы в университете. Просто уснуть в тишине и обнять подушку, ощущая новую жизнь внутри себя.

— Аборт пойдет делать! — заключает отец, пугая меня еще больше.

— Нет, нет, нет, Игорь, нельзя первый аборт! — умоляет мать, переходя на просительный тон. — Нельзя ей в первый раз, деточек не будет больше.

— И не надо нам от тупой дочери тупых внуков! Пусть на ней ее тупость и остановится!

— Игорь, — пытаясь успокоить. — Ты не горячись. Я тоже расстроилась, но аборт нельзя.

— Я сказал — аборт! — уже просто верещит отец и снова стучит, как мне кажется, кулаком в стену. — И ты мне, Мила, тоже тут не спорь! Ты уже воспитала! — заливается он громким, злым смехом. — Пока я на работе был! Это все потому, что она в садик не ходила, все с твоей мамой таскалась! Вот он, результат! Была бы в коллективе, там бы ее научили строем ходить, и есть как положено, и спать по времени. Социализация была бы нормальной! А тут: «Иваночка то, Иваночка се. Смотри, ножки не промочи». Вот и не промочила! Принесла выродка в подоле! Стелька уличная! У Александровых такого в роду никогда не было! Никогда и не будет. Вырежут последствия ее блуда и сразу женим ее на парне, которого я выберу! У нас на заводе есть нормальные, работящие ребята! Хватит с меня этих глупостей!

Отец орал до глубокой ночи, в один момент даже осип, потом сходил в ночник возле дома, быстро вернулся и зазвенел посудой. А спустя какое-то время начал петь военные песни о «последнем бое» и о «глубокой отцовской боли потери детей». Все это время мать пыталась донести до него информацию, что первый аборт делать нельзя.

Не знаю точно, в какой именно момент меня переклинило: я поднялась с пола, вытерла кулаком слезы, натянула джинсы, носки и, зависнув в какой-то непонятной прострации, оглянулась вокруг. Достав со дна шкафа свою дорожную сумку, с которой когда-то ездила в пионерский лагерь, я приняла решение уйти из дома. Покачиваясь и находясь в состоянии аффекта, я просто кидала все подряд вещи, стараясь не думать, что и как буду делать дальше, на что есть и как жить. Я взяла паспорт и кое-какие накопленные мной деньги. Думаю, что момент переполнивший чашу моего терпения случился не тогда, когда отец решил выдать меня силком замуж за незнакомого мне парня, а когда посмел рассуждать на тему уничтожения моего малыша. Они могут делать что угодно со мной, я привыкла. Но воспитывать так же моего ребенка, гробить жизнь, а тем более убивать его, я не позволю. Не знаю, откуда у совсем еще молодой девочки, которой я являюсь, взялся такой острый материнский инстинкт. Возможно, это пришло в ту секунду, когда я увидела свой комочек на экране монитора УЗИ.

Сложнее всего дело обстоит с ноутом и зарядкой к нему: в сумку он не влезает и приходится запихнуть его в пакет. Ноша оказывается тяжелой, и я выкладываю половину шмоток, оставив лишь необходимое. Открыв дверь, я обнаруживаю отца и мать спящими на диване. Он храпит как паровоз, она его обнимает. Полнейшая идиллия.

И, глядя на них, я четко осознаю, что больше не люблю их. В один миг эти двое умудряются стать для меня абсолютно чужими людьми. Я не позволю им распоряжаться жизнью моего малыша. И не разрешу командовать моей. Все, хватит, я уже выросла.

Тихонько проскользнув в прихожую, я обуваюсь и прихватываю куртку. Пока только ветровку, взять осеннюю и зимнюю одежду я не могу физически. Плюс помню наставление врача — слишком тяжелое поднимать нельзя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍На улице я через приложение взываю такси, мужчина средних лет без лишних расспросов и скользких разговоров помогает мне загрузить вещи в багажник и просит пристегнуться. Я хочу поехать к Машке, но она живет в общежитии, и среди ночи меня туда не пустят, поэтому я решаюсь рвануть к Катьке.

Затащив сумку на третий этаж, я звоню в дверь. Катька вначале очень пугается, спросонья жмурится, а потом понимает что к чему и просто обнимает меня, прижав к своему толстому, махровому халату. Я рыдаю ей в плечо, повторяя одно и то же:

— Они хотят убить моего ребенка, поэтому я ушла из дома. Они хотят…

— Все будет хорошо. — Гладит меня подруга по спине. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Успокойся, дорогая, тебе нельзя нервничать.

***

— Я хочу видеть мою дочь!

Почему он не может просто оставить меня в покое? Пойти с друзьями в гараж или посмотреть футбол по телевизору. Ведь люди продолжают жить, даже когда их дети вырастают. Но мои родители зациклились, сделав меня центром своей веселенной, который к тому же должен беспрекословно выполнять их требования. Очень тяжело и мучительно.

Содрогнувшись, я отползаю чуть дальше, глубже прячась за чужим диваном, как будто это укрытие действительно спасет меня, если отец ворвется в квартиру.

— Ее здесь нет, — четким, спокойным голосом продолжает врать ради меня Катя.

Она верная подруга и, несмотря на то, что врать нехорошо, делает то, что для меня сейчас действительно нужно. Мои родители застряли в каком-то собственном мире и никак не могут выбраться оттуда.

Отец делает многозначительную паузу, затем продолжает наезжать, накидываясь на мою подругу с новой силой. Я не вижу ни родителя, ни приятельницу, но его крики настолько громкие, что я снова затыкаю уши.

Невыносимо стыдно.

— Передай своей подруге, — имеет в виду меня, — что если она не выйдет к отцу, то я пойду в полицию и напишу заявление об исчезновении и подчеркну, что догадываюсь о ее местонахождении и удержании силой двумя молодыми людьми с целью в дальнейшем затребовать выкуп.

Я громко вздыхаю. Ну за что мне это? Катя явно теряется, потому что я не слышу ее ответа. Но зато слышу голос ее парня, Гены.

— Эй, мужик, ты мне порядком надоел. Хватит сотрясать воздух. Что ты сюда ходишь как на работу? Твоей малышке двадцать лет, а это значит, что она уже сама может решать, где и с кем ей жить. Она не обязана перед тобой отчитываться. До восемнадцати — да, после — ни фига!

Подобные речи, особенно от людей младше себя, папа очень не любит, и я уже представляю его лицо и то, как сильно оно скривилось.

— Ты кто такой вообще, парень? Мальчишка, ты как со старшими разговариваешь? Ты вначале женись на своей девочке, а после руки в боки ставь.

— Я хозяин этой квартиры и, если ты, мужик, не угомонишься, то в полицию пойду я.

Как же мне неудобно перед ребятами. Из-за меня и моих родственничков они совсем потеряли покой. Вот уже третий день подряд отец после завода едет не домой, а за своей «любимой» дочуркой. Конечно же, зная круг моего общения, мама и папа догадались, что я у Катьки, так как Машка живет в общежитии. Я так сильно устала и просто выбилась из сил.

Вчера он приезжал к нам на практику, но — то ли на посту сменилась охрана, то ли звезды сошлись каким-то странным образом — в отличие от прошлого раза, к нам в офис его не пустили. По окончании рабочего дня мы с Машкой сбежали через запасной выход.

— Вы не можете заставить взрослую дочку жить с вами, если она этого не хочет.

— Родители всегда знают, что лучше для их дочери.

— Вы нарушаете ее право на свободу и личную жизнь.

— Вот из-за того, что вам давали слишком много свободы, вы выросли как сорная трава. Нашу Иванку еще можно спасти!

— Экзорциста ей вызовете, чтобы он привязал ее к кровати и полил смолой в попытке изгнать дьявола? — смеется Генка.

— Я смотрю, ты очень умный, — еще строже шикает на парня моей подруги отец.

— Не жалуюсь.

Стукнувшись о диван лбом, я понимаю — мне надо что-то решать. Я знаю своего отца, он упертый как баран. И не успокоится, пока не вернет меня домой под свое попечительство. Он действительно считает, что так будет лучше.

И мне нужно справиться с этим самой. Иначе я так и буду сидеть то за диваном, то за шкафом. Если я решила быть взрослой и самостоятельной — нужно идти до конца. Да, я совершенно не знаю, что мне делать дальше, но вынашивать ребенка в атмосфере упреков, оскорблений и скандалов — немыслимо. Таким макаром я рожу идиота. А они вдвоем всю душу мне вымотают. Силой они не заставят меня сделать аборт, но пройдет несколько месяцев крика прежде, чем они смирятся и угомонятся. Так уже было, когда вместо педагогического я подала документы на иняз.

Мать мечтала видеть меня старательным и серьезным педагогом начальной школы, позже завучем и дальше директором небольшой гимназии. Они с отцом все распланировали, и никакой переводчик-синхронист рядом с богатым жлобом в дорогущем костюме их не устраивал. Скандал был адский и плевать им было, о чем мечтала я. Орали они до осени. Отец несколько раз пытался забрать мои документы, но оказалось, что без меня это сделать невозможно.

— Папа, успокойся. — Выхожу я из-за Гениной спины.

Приятель моей подруги недавно устроился ночным сторожем, и ему нужно спать, потому что завтра он снова идет на сутки. А мой отец треплет ему нервную систему.

— Пошли. — Разворачивается он и уверенно спускается по ступеням, будто ни секунды не сомневается, что я пойду за ним.

— Нет, — твердо стою на своем. — Я с тобой никуда не пойду.

— Иванка, мне не нравится твой тон. — Убирая с лица пряди седых волос, он возвращается.

Я смотрю ему прямо в глаза. До жути боюсь его, привыкла слушаться и не умею перечить. Но сейчас наступил тот самый момент, когда я должна сказать жесткое «нет».

— Нет, — повторяю я и вздрагиваю, сдерживая подкатившие слезы.

Внутри все сжимается.

— Тогда я потащу тебя силой. — Хватает он меня за запястье.

А я, взбрыкнув, вытягиваю руку. Гена выходит на площадку и отталкивает меня в квартиру.

— Уходи, отец, поговорим, когда ты успокоишься.

— То есть ты, — скрипит зубами, — вопреки моему решению, оставишь эту свою, — он опускает взгляд на мой живот, — проблему?

— Это твой будущий внук или внучка, отец, — мягко напоминаю я.

— Значит, решила угробить свою жизнь и рожать?

Я просто киваю в ответ.

— Тогда ты нам больше не дочь. — Цепляется он за перила и, развернувшись на пятках, быстро спускается вниз.

Едва стою на ногах, Гена и Катя поддерживают меня с двух сторон. Для кого-то это просто: поссориться с родителями, уйти из дома, перечить матери до потери пульса. Я же привыкла слушать их, даже зная, что они не правы. И сейчас понимаю, что поступаю правильно. Их деспотичный, удушающий контроль в двадцать лет — это ненормально, и, уж конечно, не им решать, рожать мне малыша или делать аборт. Но первая реакция — бежать за отцом, потому что мне страшно и одиноко. Я ни разу не держала на руках младенца, очень боюсь рожать и еще больше боюсь остаться голодной.

— Ты молодец. — Гладит мою руку Катя. — Все правильно. Так жить нельзя.

— Пойдемте яичницы нажарим, — зазывает всех в квартиру Гена. — Я там колбасы купил и несколько луковиц. Хлеб вроде остался.

— Сейчас Машка приедет, ей мамка целую сумку привезла из родного Саки, — подмигивает ему Катька.

— Я, как зарплату получу, ту что мне назначили, сразу все отдам.

Мне очень стыдно, что они меня кормят, хотя сами перебиваются. Нужно найти подработку в интернете, переводить онлайн.

— Ладно, потом на твои будем питаться. — Крепче обнимает меня Катя, поглаживая плечо. — Я в инсте нашла одного психолога и все подряд посты его читаю. Тебе надо отвлечься. Ибо зуб даю — ты привыкла, и у тебя сейчас случится защитно-бессознательная травматическая связь с агрессором, вернее, с твоими родаками. Ты будешь задумываться о том, что легче жить под их гнетом, чем вообще без них. Но ты это брось. Ты поступила правильно.

Молча соглашаюсь с ней: конечно же, мне очень плохо. Не могу пока успокоиться и жить дальше. Тяжелый для меня шаг и очень трудное решение, так резко и сразу полностью откреститься от строгих родителей.

***

Я выхожу из женской консультации, сжимая в локте ватку. Кажется, из меня выкачали целый галлон крови. Чтобы не упасть в обморок запихиваю в рот пару кусочков черного шоколада. Катька сделала мне несколько бутербродов, но я решаю, что съем их на работе вместе с чашкой горячего чая. Кофе я пить перестала, говорят — это вредно для малыша.

Добравшись до офиса, я предъявляю пропуск охране и поднимаюсь наверх на лифте. Мое самочувствие немного отличается от обычного: я все время хочу спать и есть, но при этом меня подташнивает по утрам. Это очень странно. Из-за анализов я пришла чуть позже положенного.

Потянувшись к ручке нашей с Машкой каморки, я отшатываюсь, столкнувшись в дверях с Димой.

— Опаздываешь, — смотрит он прямо на меня.

Наши глаза встречаются, и глупое сердце подпрыгивает, отчаянно дернувшись, я по-прежнему остро реагирую на него, хотя очень злюсь на себя за эту глупость. Он не поверил мне, он решил, что я спала с его отцом, фактически он предал меня.

— Сдавала анализы и отпросилась у руководителя, — продолжаю смотреть ему прямо в глаза.

Нет смысла скрывать. Он ведь знает, что я беременна. Он тоже смотрит. Это волнительно. Не будь я в таком отчаянии, я бы даже пожалела Диму в связи с тем, что его настолько достал отец, что он никому не доверяет. Но я на него очень-очень зла. Его лицо холодно, черты будто обострились. По-прежнему не верит мне.

— Что сказал отец по поводу твоего положения? Или уже нет никакого положения?

Громко выдыхаю, закатив глаза. Увидев его, на долю секунды я размечталась, что он одумался и решил хотя бы сделать тест, чтобы разобраться, но нет — все как было, так и есть. У меня нет сил разбираться со всем этим. Мне хватит родителей, которые вытрепали мне все нервы и отказались от меня.

— Дай мне пройти. Я и так пришла позже. Мне нужно работать.

— Я с ним в тире был с утра, хорошо постреляли натощак. Он выглядел обычным, значит, ты все еще не сказала ему.

Обхожу Диму и, обернувшись, грустно улыбаюсь.

— Жаль, вы не перестреляли там друг друга.

— Иванка?!

Дима злится, его лицо словно восковая маска. Он не дает мне войти в кабинет и закрыть дверь, хватает за локоть и наклоняется к уху, дернув на себя.

— Зачем ты все испортила, Иванка?

Я испортила! Нет, ну вы это слышали?! У него не все дома на тему взаимоотношений с отцом, а виновата я.

Меня снова тошнит. А еще кружится голова. Надо скорее съесть Катькины бутерброды, иначе просто грохнусь в обморок. Умная девочка смогла бы доказать, но я глупая, раз оказалась в безвыходном положении. Он все еще держит мою руку и смотрит темными глазами, скользя по лицу цепким взглядом. Его грубое прикосновение обжигает. Он слишком сильно сжимает кожу. Мне даже больно, это странным образом выводит из себя и будоражит одновременно. Не к месту вспоминается наша ночь, и хочется прижаться к нему, снова почувствовать аромат морской туалетной воды, мужской свежий запах кожи. И поцелуи… Такие требовательные и напористые.

Уверена — это гормоны, я слышала о таком. Женщинам в моем положении особенно сильно хочется близости. После встречи с Димой я безошибочно могу сказать, что любовь с первого взгляда существует. Бессмысленная, тупая, никому не нужная и совершенно бестолковая, но она есть. Иначе как объяснить, что после всего того, что он наговорил, сделал и подумал, я смотрю в его глаза и, затаив дыхание, чувствую — сердце скачет как безумное, словно мне вкололи ударную дозу адреналина.

Отодвигаюсь, выворачиваясь и вытягивая руку. Видеть его не могу — больно.

Если бы он обнял меня, поддержал, просто помог, уже было бы легче. Но он фактически предал меня, и плевать, сколько мы знакомы. Все, обратной дороги нет. Это так сильно ранит, что уже никогда не пройдет. Может быть, я слишком импульсивна и по молодости категорична, но сейчас мне нужна помощь. Моя жизнь за несколько недель превратилась в полную штампов драму из третьесортного романа в мягкой обложке, где сестру находят по родинке и все герои друг друга подслушивают. Кому расскажи — не поверят.

— Это твой ребенок, Дима, — повторяю я в последний раз.

— Я не вчера родился, Иванка! — повышает он голос, крича мне в спину.

Захлопываю дверь перед его носом. Нет сил. Не могу, не хочу, хватит с меня.

Войдя в помещение, сразу же попадаю в Машкины объятия.

— Я все слышала. — Кидается ко мне подруга, тут же обнимая и крепко-крепко прижимая к себе. — Он с утра приперся и ждал тебя. Я ему позвонить посоветовала, он сказал, что это не телефонный разговор.

— Он настолько травмирован отцом, что зациклен на этом, не может понять очевидного, — снова начинаю плакать.

— Он переживает, иначе не пришел бы.

— Мне сейчас поддержка нужна, Маш.

— Он сомневается, Иванка. Понимает, что ребенок может быть и его.

— И куда мне это приклеить? — злюсь. — Как мне это поможет?

— Не знаю, батя его хорошо впечатлил с тем, как уводил у него девок. Мозги закипели, вот и дурит. Это тут. — Она стучит себе по голове. — С этим так просто не справиться. Тебя вон тоже родители сколько лет прессовали.

— Я ему очень сочувствую, но не все люди сволочи и не все женщины гулящие и продажные.

— А по его опыту получилось, что все.

— Это очень грустно, Маш, но у меня нет сил уговаривать его. Неужели сложно понять, что мы оказались в этом офисе случайно, что переводчиком я стала тоже случайно и отца его на дух не переношу? Мне жить негде, что-то с учебой надо решать, полноценно питаться, на обследования бегать, витамины покупать. А денег на все это нет.

— Понимаю, — соглашается Машка, поглаживая мою спину. — Вы просто почти незнакомы. Вас потянуло друг к другу, страсть вспыхнула. Эх, если бы все постепенно. А тут беременность и полный кабздец с родителями. Все запуталось. Может, знай он тебя лучше, не стал бы такое думать.

— Ладно, — вздыхаю, — я поем и буду работать. — Быстро вытираю глаза и нос. — Надо свыкнуться с мыслью, что у меня есть только я.

— Эй, а как же я, Катька и Генка?

Горько смеюсь и, кивнув, расстегиваю рюкзак, достаю маленький пакетик, где в пластиковом контейнере лежат бутерброды.

— Кстати, я тут посчитала, — размышляет вслух Машка. — Если я ничего не путаю по твоим срокам, ты вполне можешь обойтись без академки. Ребенок родится весной. Летом мы его подрастим и осенью отправимся на учебу. Сессию придется сдать досрочно и финалить учебу с огромным пузом, но… Но все может получиться.

— Господи, как я с этим справлюсь? — Тяжело вздохнув, откусываю большой кусок бутерброда и, задумавшись о словах подруги, медленно жую.

— Моя мама тоже родила меня в универе. Это, конечно, не бог весть что, но лучше, чем ничего.

— А что потом, когда надо будет кормить его грудью и не спать ночами?

— Мы подумаем об этом потом, — смеется Машка, подмигивая мне, — главное — родить.

— Да, главное — родить, — повторяю я за ней, продолжая жевать бутерброд.

— У нас нет бабушек, дедушек и дома, отец малыша практически слился, но у нас все еще есть мы. Иванка, помнишь уроки истории про вторую мировую? Жить было страшно, война с каждым днем охватывала все большие территории, но, несмотря на это, женщины продолжали рожать.

Не знаю почему, но мне становится легче. Улыбаюсь. Все-таки Машка классная. Дальше она начинает травить анекдоты, и постепенно мы перестаем обсуждать мою беременность и просто работаем, превращаясь в обычных студенток. Время летит довольно быстро, снова хочется есть. Спустя четыре часа, ближе к обеду, к нам в каморку заглядывает руководительница практики.

— Александрова?

— Да! — Поднимаю голову.

— Генеральный желает видеть тебя у себя в кабинете.

— Какой генеральный? — тупо переспрашиваю, испугавшись, хотя сама, конечно, понимаю, о ком речь.

— У нас один генеральный, Александрова, — Егор Валентинович Красинский, и он желает видеть тебя. И побыстрее, пожалуйста, он скоро уезжает на деловую встречу.

***

Страшно, меньше всего на свете мне хочется идти в кабинет директора, но как отказаться?

— Работу, наверное, будет предлагать, — натянуто и будто бы с завистью улыбается секретарша Красинского, деликатно указывая мне путь. — Очень уж его впечатлила ваша помощь на совещании с американцами, — добавляет она елейным голосом.

Представляю, какую именно «работу» он решил предложить. Дима не зря не верит мне. Его отец — это просто нечто. Вот чего он ко мне привязался? Нашел бы себе другую «девочку».

Как же я устала. Если он попытается меня тронуть, я буду орать как резаная и расцарапаю ему физиономию. С меня хватит! Эта неделя похожа на бег с препятствиями. Рвешься вперед и тут же лабиринт, еще немного пробежал — разрушенный мост, не успел отдохнуть — еще сто метров промчался, а там уже сломанная лестница. Выдохнул, пару шагов и стенка с двумя проломами. Почти сдох, думая: ну когда наконец-то все это закончится? Тут бац, и одиночный окоп для стрельбы и метания гранат. Столько всего навалилось: родители, Дима, беременность и теперь снова его чокнутый папаша. После отказавшихся от меня мамы и папы, ухода из дома, размышлений о том, что бы мне сожрать и где взять деньги на фолиевую кислоту в больших количествах, я должна переться в кабинет маньяка, который только и ждет, как бы удовлетворить свои низменные потребности.

— Не вздумайте садиться, он этого не любит, — курлычет секретарша, стуча каблучками по паркету. — Стойте в центре ковра и, пожалуйста, не перебивайте Егора Валентиновича. Внимательно выслушайте, только потом можете задавать вопросы. Помните, у вас пятнадцать минут.

Мы проходим мимо гигантского, вмонтированного в каменную стену аквариума, сияющего интенсивным синим цветом. В «царской» части офиса все совсем иначе, нежели внизу, где работают простые люди. Там не стихает галдеж разговоров и беспрерывно шумит ксерокс, а здесь звучат умиротворяющие звуки природы и щебетание птиц.

Она толкает тяжелую дубовую дверь, и я делаю шаг в логово зверя. Вот уж правду говорят, что кабинет больше всего соответствует имиджу и характеру владельца компании.

Димин батя сидит за большим тяжелым столом из натурального дерева и, опершись подбородком на сомкнутые в замок руки, смотрит прямо на меня.

— Дверь закрой, — хрипит он совсем не тем нежным голосом, каким общался со мной на совещании.

По настенным панелям из темного дерева, массивной натуральной мебели, тяжелым портьерам и напольным коврам сразу видно, что Красинский — консерватор, предпочитающий классический стиль. Я попала в кабинет в традициях русских дворянских домов. И передо мной сидит барин. На стенах висят картины, а по углам распиханы гипсовые скульптуры.

— Что вам нужно? — спрашиваю без лишних церемоний, по всему заметно, что генеральный зол и очень сильно недоволен.

— И тебе здравствуй.

Он сразу переходит к делу и рывком разворачивает свой монитор. На экране я вижу серое изображение плохого качества. Это съемка с камеры видеонаблюдения, установленной в коридоре, возле нашей с Машкой каморки. На ней мы с Димой. Звука нет. Это было несколько часов назад, когда я снова напомнила его сыну, что беременна от него.

— Ты нехорошая девочка, Иванка, — смотрит он зло, исподлобья. — Я думал, ты наивная дурочка, но ты не такая.

— Я не понимаю, о чем вы. Да, я разговаривала с вашим сыном, но не думаю, что это запрещено законом.

— Ты нагуляла ребенка, а последствия решила подсунуть моему сыну, — он не спрашивает, а утверждает.

Я хмурюсь, не понимая, откуда он знает?

— Это мой офис, девочка, у меня здесь кругом глаза и уши. Так что я в курсе.

Он встает, отталкивая кресло, я тут же отступаю. Перепуганная, запутавшаяся и полностью сбитая с толку. Что ему нужно? Не пойму. Сейчас я не интересую его как развлечение. Это уже что-то иное.

Красинский-старший обходит стол и присаживается на столешницу. Он смотрит на меня зло и даже жестоко. Я вижу фанатичный блеск в глазах своего палача, его оскал. Он больше не ухаживает за мной, желая залезть под юбку, теперь я — препятствие.

— Ты знаешь, я давно догадался, что между вами что-то было. Он ревновал. И эта веселая игра мне нравилась, моему сыну стоит научиться перестать так реагировать на вещи, связанные с бабами. Бабы — это просто бабы. Доход, бизнес — да, дети — законнорожденные дети — важно, но не бабы, их может быть миллион, — прищуривается, — в этом плане я его почти что тренирую. Однажды он станет циником.

— Как вы? — перебиваю.

— Как я, — соглашается Красинский-старший. — Но пока не получается. Мой сын решил, будто я и ты… Забавно было, — зевает, прикрыв рот кулаком, и снова становится мрачным. — Но ты не такая дура, как я подумал вначале. И решила перехитрить нас обоих. Ты ведь прекрасно понимаешь, кому достанется компания и доход, нажитый непосильным трудом, после моего ухода. Диме совершенно точно не нужен чужой ребенок, подсунутый ему ушлой нищенкой.

— Я пойду, — разворачиваюсь, устремляясь к выходу.

Мне не надо всех этих разговоров. Мне страшно.

— Стоять! — рычит он. — Сбежишь из кабинета, не выслушав меня до конца, и очень сильно пожалеешь об этом.

— Что вам нужно? — Не смею к нему повернуться, так и стою лицом к двери.

— Задам этот вопрос один раз. Это ребенок от моего сына?

Опустив голову, смотрю на носки своих кроссовок. Разворачиваюсь, медленно поднимаю голову. Я боюсь этого человека. Он будто хамелеон с тысячами красок: то вежливый и обходительный, то жестокий и властный. Мне кажется, если он поймет, что ребенок действительно Димин, то подстроит несчастный случай, силой заставит сделать аборт или просто «случайно» столкнет меня с лестницы. Он уже дал понять, что ребенок им не нужен. В его планы не входит нагулянный от простой бедной девочки внук, с которым, ко всему прочему, придется делиться. Он не даст мне его выносить. Я вижу это по ненависти в глазах Красинского.

— Я забеременела от парня подруги. Это вышло случайно, — выдавливаю из себя дрожащим голосом.

Только бы оставил меня в покое.

— Ну вот и отлично, — меняет он тон на спокойный и вежливый. — Думаю, имеет смысл закончить твою практику досрочно. Я прикажу подписать все документы. Ну и заработная плата за месяц, как я и обещал. Я всегда держу свое слово. Пожалуй, добавлю еще и премию, раз уж мы так хорошо поняли друг друга. А теперь иди, у меня много дел. И, пожалуйста, держись от моего сына подальше.

Он теряет ко мне интерес. А я, кивнув, выхожу из его кабинета. До чего он все-таки страшный человек, у меня аж поджилки трясутся. Не дам сделать плохо моему малышу.

Не прощаясь с секретарем, я несусь мимо аквариума и, проскочив двери лифтов, в общем коридоре натыкаюсь на его сына. Сердце тут же взрываются тысячей ярких аккордов. Ну почему у нас все так ужасно?

Как же вовремя он опять здесь оказался. Снова подумает, что был прав на мой счет. Дима мрачно оглядывает меня и, конечно же, понимает, где и с кем я только что была. Его взгляд темнеет на несколько тонов, глаза становятся практически черными, выдавая новую порцию разочарования. В них четко читается: «так я и знал», «снова была у моего папочки», «между вами что-то есть, я не ошибся».

— Ходила к отцу?

Когда Дима так смотрит, мне хочется удавиться.

— Он сам меня вызвал.

— Понятно, — кивает и, усмехнувшись, позволяет пройти.