Глава 29. Ненависть как элемент заботы

Она действительно сказала это?..

«Легла не под кого-нибудь, а под Диеро…»

Я тяжело задышала, сдерживая внутреннюю ярость. Какого?!.. Что эта жаба о себе возомнила?!

— Знаете что, — чувствую, что голос рокочет, но плевать совершенно, — а, по-моему, вас это касается не больше, чем моя беременность!

— Даже не смей, девчонка! — прерывает меня Глоствер, делая еще шаг навстречу, а я вскакиваю, выпуская из пальцев простынь, — даже не думай выступать тут, и говорить о том, о чем понятия не имеешь! Ты всегда была такой…

Она прерывается на мгновение, и тяжело дышит, глядя прямо мне в глаза. Кажется, ректора разрывает от желания высказаться, и сдерживается она из последних сил.

А я успеваю поймать какой-то непрошибаемый пофигизм, и скрещиваю руки на груди.

— Какой? — издевательски выгибая бровь, интересуюсь я.

— Беспринципной, наглой, черствой, не умеющей ценить людей вокруг себя идиоткой! — кричит в ответ Глоствер, сжимая кулаки от бессильной злости.

Вот как это работает, а? Потому что чем больше эта жаба орет, тем сильнее становится мое спокойствие. И когда она замолкает, я лишь снисходительно улыбаюсь.

— А знаете что, ректор Глоствер?

Она молчит, но смотрит с тем вопросом, который я и задала.

— Идите вы в задницу! — выплевываю с просто ощутимым на языке удовольствием, глядя прямо в эти глаза навыкате.

Мгновение — а затем старая жаба делает последний шаг между нами, и с размаху влепляет пощечину.

Я с неверием прикладываю руку к мгновенно загоревшейся щеке, а Глоствер с тем же выражением смотрит на свою руку.

— Вы… Вы… За что? — всхлипываю я, потому что все это слишком.

Слишком жестоко и неожиданно. Как бы Глоствер не унижала меня, но она никогда не смела поднимать руку… Да такое в академии к студентам вообще не допустимо!

— Кайли… — выдыхает Глоствер, но меня уже не остановить.

— Как вы могли?! Что… Что за несправедливость?! — слезы уже льются по щекам, но останавливать их я не в состоянии, — всегда, с первого дня, как я родилась, вы относитесь ко мне, будто я какой-то мусор, просто досадливое приложение к вашей сотруднице… Будто я и права не имела рождаться, и учиться тут! А я… Да, согласна, я сама не подарок… Может, где-то перегибаю палку… Но я не заслуживаю такого отношения! Я не настолько плоха, нет!

— Кайли…

— Ну давайте, скажите, Глоствер! Признайтесь хотя бы сейчас… Вы ведь ненавидите меня просто так, просто за сам факт что я посмела родиться тут… И осесть на вашей шее…

— Кайли! — восклицает ректор, и я, наконец, выдыхаюсь, — это не так! Я не ненавижу тебя… Никогда бы не смогла… Я просто хотела помочь… Уберечь тебя от ошибок твоей матери… Но не смогла.

Глоствер обхватывает свои плечи, и ее глаза стекленеют, будто ей настолько тяжело говорить об этом, что она отстраняется, уходит в себя. Но слов назад не забрать, поэтому я вцепляюсь в них, словно в нечто важное.

— О чем вы?

— Кайли, — качает головой женщина, и моя голова начинает пульсировать, — ты ведь ничего не знаешь… Но я всегда хотела детей. А мне не было дано… Ты же росла прямо на моих глазах. Я видела в тебе всегда кого-то большего, чем простую ученицу. Твоя мама была такой юной, когда пришла ко мне, одна-одинешенька, в положении… Ты думаешь, мне легко было наблюдать за тем, как ей досталось то, чего мне никогда не светит?.. И поэтому мое отношение к тебе всегда было глубже, требовательнее… Мне жаль, что я не сумела показать это по-другому. Наверно, мне и правда не нужно иметь детей. Из меня бы получилась паршивая мать…

Она чуть отводит голову в сторону, невесело хмыкая, а я просто не знаю, что сказать. Лишь пытаюсь сложить в голове все это, но, увы, не выходит.

— Чего… Чего я не знаю?

— Что? — Глоствер словно очухивается ото сна, резко поворачивая голову ко мне.

— Вы сказали, что я ничего не знаю. Это вы о чем?

Глоствер резко выпрямляет спину, одергивая жакет. Затем, воровато озираясь, словно проверяя, были ли другие свидетели ее откровений, быстро возвращает себе обычное выражение лица.

— Забудь, Кайли, это я сама не знаю что сказала.

Она делает шаг назад, и, будто не справившись с эмоциями, все же продолжает.

— Пойми одно, девочка. Мое к тебе отношение — это результат того, что я всеми силами хотела избежать такой судьбы для тебя… Но, к сожалению, мы имеем то, что имеем.

— Или к счастью, — тихо говорю я.

— Или к счастью, — неожиданно соглашается ректор, и слегка улыбается.

Она умеет улыбаться?!

— Отдыхай, Кайли. И поскорее возвращайся к учебе. Это правда важно…

Она разворачивается, очень быстро покидая мою палату.

А я отворачиваюсь к окну, глядя на утро, которое было слишком насыщенным для меня сегодня. Даже вникать не хочется в то, что наговорила Глоствер. Старая жаба выпила столько моей крови за все годы в академии, что списать все за заботу, увы, не выходило.

Даже на такую своеобразную и странную.

Интересно, ректор действительно по каким-то причинам не может иметь детей? Надо бы узнать это… Ведь она и правда одинока, и, кажется, даже ни разу не была замужем…

Я качаю головой, потому что пока и правда не могу ничего разобрать. Мысленно делаю себе пометку узнать про Глоствер побольше, и, закрывая глаза, укладываюсь на кровать. Виски неприятно тянет, и я слегка массирую их пальцами.

В речи ректора может быть враньем все от корки до корки. Но в одном я уверена — эта женщина знает обо мне куда больше, чем говорит.

И я непременно выясню, что и зачем скрывается под маской "искренней заботы".