Глава 15. Капкан захлопывается

Как мы доживаем до десерта — не помню. Память милосердно стирает куски этого пыточного вечера. Я механически киваю, пережевываю что-то картонное и улыбаюсь, пока лицевые мышцы не начинает сводить судорогой. Штернов обсуждает с Глебом какие-то квоты, Диана сверлит меня радиоактивным взглядом, а я просто считаю минуты до спасения.

Когда за нашей спиной наконец клацает замок тяжелых парадных дверей особняка, я делаю первый нормальный вдох.

Майбах плавно, почти бесшумно отчаливает от крыльца. Огни элитных коттеджей смазываются за тонировкой. И ровно в тот момент, когда кованые ворота поселка скрываются из вида, адреналин, державший меня в вертикальном положении, испаряется.

Меня накрывает.

Снизу вверх по телу бьет волна паники и боли. Живот мгновенно каменеет, превращаясь в свинцовую гирю. Тянущая, злая судорога скручивает поясницу. Я судорожно втягиваю воздух сквозь зубы и складываюсь пополам, обхватив себя обеими руками.

— Вадим, в «Мать и дитя». Живо, — голос Глеба хлещет по ушам. Водитель без лишних вопросов вдавливает педаль газа, тяжелую машину вжимает в асфальт.

— Нет, — я с трудом прохрипываю это слово, вслепую цепляясь за рукав пиджака соседа. Сводит пальцы. — Не надо в клинику. Это… тонус. Тренировочные.

— Ты белая как мел, — он жестко перехватывает мою ладонь. Его кожа горячая, моя — ледяная и влажная. В глазах Глеба исчезает та пугающая, акулья пустота, которой он смотрел на инвестора. Там остается только острая, сфокусированная тревога. — Я не буду рисковать.

— Глеб, услышь меня, — заставляю себя приподняться, дыша коротко и часто, как учили на курсах. — Я знаю, как реагирует мое тело. Мне нужно просто лечь. И снять эту чертову сбрую. Мне нечем дышать.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, сканируя зрачки и частоту дыхания. Затем коротко бросает водителю:

— Домой. Гони так, словно за нами горит ЗСД.

Глеб не отпускает мою руку. Наоборот, сдвигается по сиденью вплотную, нарушая все мыслимые личные границы.

— Повернись спиной, — командует он.

— Что? — я непонимающе моргаю сквозь пелену боли.

— Спиной. Быстро.

Сил на споры не остается. Я чуть подаюсь вперед, отворачиваясь. Его большие пальцы уверенно нащупывают потайную молнию платья. Вжик, и прохладный воздух салона касается влажных лопаток. Плотный шелк расходится, ослабляя удавку на диафрагме.

Затем его пальцы, без малейшей заминки или неловкости, сугубо утилитарно и быстро расщелкивают крючки корректирующего белья.

Легкие наконец-то расправляются. Я делаю глубокий, хриплый вдох. Спазм внизу живота начинает неохотно, медленно отступать.

— Легче? — глухо спрашивает Глеб, не отодвигаясь. Я спиной чувствую исходящее от него тепло.

— Да.

Остаток пути мы проглатываем в глухой тишине. Я сижу, прикрыв глаза, спрятавшись в его огромный пиджак, наброшенный поверх расстегнутого платья.

Наконец мы добираемся до квартиры.

Придерживая съезжающий шелк, я доковыливаю до дивана и падаю на него, брезгливо скинув замшевые лодочки. Икры гудят так, словно я пробежала марафон.

Глеб молча проходит к бару. Звякает стекло. Он плещет себе щедрую порцию скотча на два пальца и выпивает половину одним глотком, даже не поморщившись. Первый раз я вижу, что ему требуется допинг, чтобы погасить внутренний пожар. Роботы тоже ломаются.

— Это финал, — мой голос звучит жалко в огромной гостиной. — Твоя импровизация с Антоном была гениальной. Но тест ДНК… Штернов же параноик. Он сам выберет клинику. Его церберы будут стоять над душой у лаборантов. Мы не подделаем генный материал, Глеб.

Он медленно подходит к дивану, катая остатки янтаря на дне стакана. Садится в кресло напротив, небрежно расстегивает верхнюю пуговицу сорочки.

— Я в курсе, Лера, — его тон убийственно спокоен. — Подделать забор крови под камерами Штернова — это самоубийство. Если нас поймают на подлоге, я потеряю не просто инвестиции. Меня сожрут с потрохами.

— Тогда на черта ты согласился?! — меня прорывает. — Надо было отказываться! Оскорбиться, послать их, сослаться на что угодно!

— Если бы я пошел в отказ, он бы разорвал предварительное соглашение прямо там, за столом, — Глеб с легким стуком ставит стакан на стеклянную столешницу. — Для него истерика Дианы плюс мой отказ равнялись бы чистосердечному признанию. Мне нужно было выиграть время.

— И что нам даст этот месяц? А после родов что?

К горлу подступает тошнотворный комок паники. Я только-только выдрала свою свободу у Антона, получила крошечный шанс на передышку, и теперь всё летит в тартарары из-за ущемленного эго избалованной мажорки.

Глеб откидывается на спинку кресла. Его темные глаза смотрят на меня не мигая. В них нет сочувствия. Только холодный, безжалостный расчет кризис-менеджера, который привык вытаскивать сделки со дна океана.

— Генетическую экспертизу можно оспорить. Или заблокировать требования о ее проведении, признав их юридическим мусором, — чеканя каждый слог, произносит он.

— Каким образом? — я недоверчиво хмурюсь.

— Семейный кодекс. Если ребенок рожден в браке, муж автоматически признается отцом. По умолчанию. Любые попытки третьих лиц — будь то Штернов, Диана или Господь Бог — заставить нас делать тесты будут трактоваться как вмешательство в частную жизнь. Я натравлю на них армию своих адвокатов. Штернову придется заткнуться, потому что копаться в законном браке партнера — это репутационное дно даже для него.

Смысл его слов доходит до меня как сквозь толщу воды.

Воздух в гостиной снова становится вязким.

— В законном браке? — переспрашиваю я, чувствуя, как немеют губы. — Ты хочешь сказать…

— Одного цирка с кольцом недостаточно, Лера, — Глеб подается вперед. Его взгляд становится тяжелым, давящим, отрезающим пути к отступлению. — Мы должны забетонировать легенду. Завтра утром мой юрист забирает твое свидетельство о разводе. А послезавтра мы едем в ЗАГС.

— Ты… предлагаешь мне выйти за тебя? Замуж? — выдыхаю я, вжимаясь в спинку дивана.

— Это не предложение, Валерия, — жестко припечатывает Глеб. — Это единственное условие выживания. Мы распишемся.