Глава 19. Брак по расчёту

Вжимаюсь пальцами в край раковины. Маленькая, пахнущая хлоркой комната ЗАГСа кажется слишком тесной. Пытаюсь усмирить волосы перед зеркалом, но от питерской влажности они упрямо вьются и живут своей жизнью. Глубокий вдох. Выдох. Не помогает. Тридцать седьмая неделя. Живот огромный, и нежно-бежевое платье для беременных с мягкой драпировкой под грудью спасает только чудо — свободный подол хотя бы не сдавливает поясницу, струясь вниз аккуратными складками. И всё-таки я чувствую себя неуклюжей.

— Ты… — Глеб замирает в дверном проёме, обрывая фразу на вздохе.

Оборачиваюсь. Тёмный костюм сидит на нём безупречно, словно с иголочки, подчёркивая разворот плеч. Но цепляет другое — его глаза. Исчезла привычная, намертво приросшая насмешка. В глубине зрачков плещется что-то непривычно растерянное, почти ошеломлённое.

— Что? — шепчу я, ощущая, как к щекам приливает горячая кровь. — Скажи прямо. Огромная белая баржа на мелководье?

— Моя невеста, — роняет он, и его голос звучит на октаву ниже обычного.

В груди что-то болезненно сжимается, а потом пускается вскачь. Глупое, преданное сердце. Сама себе напоминаю, чеканю внутри каждую мысль: это фикция. Ради безопасности. Чтобы отбиться от Штернова. Ради юридической защиты ребёнка. Но тело не помнит про бумаги. Оно до сих пор хранит воспоминание о вчерашнем вечере, когда его ладонь весь путь до дома грела моё колено.

Сама церемония проносится смазанным, казённым фоном. Никаких маршей Мендельсона и пафосных речей — уставшая сотрудница с дежурной улыбкой, штампы, Света в качестве свидетельницы и какой-то приятель Глеба. Когда наступает моя очередь, пальцы едва удерживают ручку, подпись выходит ломаной и дрожащей. Глеб же расписывается уверенно и резко.

— Поздравляю, — тихо произносит он, когда всё заканчивается, и наклоняется к моему лицу.

Сухой целующий жест в висок. Но его губы задерживаются на коже лишнюю, непозволительную секунду. Мысленно считаю удары пульса. Раз. Два.

«Праздник» ограничивается тихим угловым кафе неподалёку. Света без умолку тараторит про орхидеи босса, которые непременно принесут удачу, и впихивает мне в руки миниатюрный букет. Натянуто улыбаюсь, глотая подступающие слёзы — гормоны это или просто нервное истощение, я уже не понимаю. Поясницу ломит, низ живота тянет от напряжения, а внутри натянута струна.

— Держись, пышечка моя, — Глеб незаметно оказывается за спиной, когда Света отвлекается на официанта. Его горячая ладонь ложится точно на ноющую поясницу, мягко принимая на себя часть нагрузки. — Ещё совсем немного.

Из кафе мы уезжаем уже в его квартиру, которая с этой минуты юридически принадлежит и мне. Глеб на этом настоял… Не знаю, почему, но он объяснил, что это подарок.

На середине пути, повинуясь какому-то неосознанному порыву, я опускаю ладонь на коробку передач, накрывая его пальцы. Раньше я бы сгорела от стыда от собственной дерзости. Сейчас — просто ищу опору. Глеб не убирает руку. Наоборот, чуть разворачивает кисть, переплетая наши пальцы.

Ближе к вечеру, когда я безуспешно пытаюсь угнездиться на диване среди горы подушек, Глеб привносит из кухни чашку с имбирным чаем. Ставит на столик и садится рядом. Слишком близко. Так, что я чувствую исходящее от него тепло.

— Развод с Антоном вступит в силу через несколько дней после заседания, — произносит он, не поднимая глаз от фарфорового ободка кружки. — Бумаги, которые мы из него вытрясли, ускорят процесс. Но пока юридически ты всё ещё его жена. Поэтому… этот брак был необходим. Как щит.

Киваю, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. Знаю. Отлично это знаю. Но внутри всё равно колется ледяная игла.

— Я понимаю, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Фикция ради фикции. Чистый расчёт.

Глеб резко отставляет чай. Разворачивается ко мне всем корпусом, ловя мой взгляд. Глаза у него сейчас тёмные, почти черные от какого-то глухого, сдерживаемого напряжения.

— Лера.

Просто имя, но от того, с какой хриплой тяжестью оно сорвалось с его губ, у меня перехватывает дыхание.

Не успеваю ответить — его ладонь осторожно ложится на мою щёку. Большой палец медленно, невесомо очерчивает скулу, словно он проверяет, настоящая ли я, не исчезну ли от резкого движения.

— Это уже чертовски давно не фикция, — выдыхает он прямо мне в губы.

И целует.

Без камер, без свидетелей, без единой рациональной причины. По-настоящему.

Сперва это кажется мимолётным касанием, осторожным расспросом — приму ли? Но стоит мне судорожно вздохнуть и податься навстречу, как поцелуй становится глубоким, требовательным, сметающим любые барьеры. Его вторая рука опускается на мой живот, властно и защищающе. И в этот самый момент малыш внутри сильно, отчётливо толкается прямо в его ладонь.

Глеб коротко, хрипло смеётся мне в губы, но не отстраняется. Напротив, притягивает меня к себе почти отчаянно. Ловлю это новое для него ощущение — он теряет свой хвалёный, железный контроль. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах, едва заметно подрагивают.

Когда воздух окончательно заканчивается, он неохотно отпускает мои губы. Сердце ухает где-то в горле, дыхание со свистом вырывается из груди, а внутри разливается такое пронзительное, острое счастье, что от него становится по-настоящему жутко. За такое счастье всегда приходится платить.

— Глеб… — пытаюсь обрести голос, но мысли путаются.

Он не даёт договорить, утыкаясь своим лбом в мой.

— Не надо слов, — обрывает глухо. — Не сегодня. Просто… побудь со мной.

Закрываю глаза, пряча лицо в изгибе его шеи. Вдыхаю запах его кожи — дорогой парфюм, горький кофе и что-то сугубо его, родное.

Завтра начнётся судейский ад. Послезавтра Штернов наверняка выкинет новый козырь. До родов остались считанные недели. А я обнимаю мужчину, с которым только что заключила сделку на бумаге, и с ужасом понимаю, что я лечу в эту пропасть с головой. И пути назад уже нет.

Да и не хочу я уже назад…