Глава 27. Дурацкие песни и букеты с кладбища (Бланж)

— Налево!

— Не лезь, я сам знаю, куда нам.

— Ты проехал поворот!

— Бланж, заткнись, пожалуйста, и не мешай!

Так как двигались мы по бездорожью, машину тряхнуло на кочке, и я ударился лбом о дверь.

— Ай! Можно поаккуратнее?

— Нельзя. Карта говорит, что я повернул верно.

— Здесь не ловит GPS, как твоя карта может что-то говорить, если она полчаса назад откинулась?

От неаккуратного рывка правая нога заныла, отдавая в спину. Туда, где теперь стоял металлический штырь. И я невольно потянулся рукой к пояснице, проверяя. Опасаясь, что одно неверное движение — и снова перестану все ощущать. Но боль была на месте, как и чувствительность.

В багажнике стукнулись друг о друга мои костыли. С тех пор как я отказался от инвалидного кресла, они стали моими неизменными помощниками. Бесили они меня, конечно, не меньше, но я рассчитывал, что уже через пару недель избавлюсь и от них.

Марс снова выкрутил руль, разворачиваясь.

— Глупая была затея, — произнес он.

— Ты про поездку или про цветы?

— Посадить тебя на место штурмана, учитывая, что у тебя топографический кретинизм.

— У меня нет топографического кретинизма. Просто за рулем упрямый баран, который не хочет признать, что я помню эту дорогу лучше, чем показывают дурацкие карты.

Марс промолчал, но все равно глаза закатил.

Многие наивно думали, что, чтобы узнать его, нужно идти на стадион. Но нет. Бесполезно изучать его технику и метод прохождения трассы. Вы никогда не увидите там настоящего Андраде. Чтобы понять, что он за человек, вон, лучше посмотрите на него за рулем.

— Я не понимаю, в чем смысл, — медленно сворачивая с шоссе на проселочную дорогу, произнес он. — Почему нельзя купить букет в цветочной лавке на том же вокзале?

— Потому что для нее это важно. — Вот и всё. Такое простое объяснение, не требующее доказательств. Есть истины, которые невозможно подогнать под что-то рациональное. Ты просто чувствуешь, что так правильно. И делаешь. — К тому же не каждый день снимок, сделанный твоей девушкой, выставляют в галерее «Фейхи и Кляйн». Раз повод особенный, то и цветы должны быть тоже особенными.

Признаться, я не предполагал, что реализовывать мою романтическую затею придется так скоро, но скрываться от Жак стало совершенно невозможно. Ее нога срослась. Гипс сняли, и я понимал, что не на этой, так на следующей неделе она вернется в «Святое море» сама, так что, если я хотел успеть сделать ей сюрприз, ждать дольше было нельзя.

— Это правда круто, — согласился Марс.

— Очень. Жак, конечно, отнекивается, мол, там всего одна фотография на сотни чужих работ, но ты же знаешь, она вечно боится радоваться слишком сильно. Как будто недостойна этого.

— Она милая. На самом деле. Очень крутая.

И не без гордости я кивнул. «Это точно!»

— Ты знал, что это я возил ее фотографировать тот каньон? Она тогда сделала целую серию снимков пустыни. А потом отправила их на конкурс.

— Это та история, когда она чуть не свалилась в расщелину в скале?

Я рассмеялся:

— Как в этом месте сплетни так быстро распространяются?

— Лилиан, — едва заметно улыбнувшись, произнес Марс. — Она очень много говорит. Даже когда не хочешь слушать.

— Малышка Лили… Почему они с Лаки так быстро уехали?

Марс не ответил.

— Ладно. Я все равно не собирался их с собой брать. К тому же Лил принялась бы давать советы. А они с Жаклин слишком разные. Жак ценит простые, но душевные жесты, а Лил скорее покорит… — Я хотел сказать: «…что-то более экстравагантное», но после листания тех книжек, что таскал ей Марс, сомневался в том, что эти сцены пропустит цензура. — Впрочем, неважно.

— Передай от меня поздравления Жак, — произнес Марс. — Цветы я в галерею отправлю.

— Я их выкину: уж не обижайся, но героем этого дня должен стать мой букет.

Марс хмыкнул:

— А ты и правда настроен серьезно. Иногда мне даже кажется, будто тебя подменили.

— Куда уж серьезнее, я же женат!

— Она сильно изменила тебя.

А я бы и не стал спорить.

— И ты не заслуживаешь ее.

Моя улыбка стала шире.

За что я любил Марса, так это за то, как он всегда «деликатно» пытался вправить мне мозги, как будто это просто переключатель: раз — и перевел в новое положение, снова все в порядке. Но, как показывал опыт, получилось.

— Лаклан сказал то же самое, прикинь?

— Хоть в чем-то мы с ним наконец солидарны.

И мы оба рассмеялись.

— Вон оно, это место, — указал он рукой вдаль, где уже виднелись сиреневые пятна, словно пролитые чернила на желтом ковре.

Машина остановилась. Опираясь на дверь, я выбрался наружу. Горячий ветер тут же обдал влажную от пота кожу. Я прищурился, прикрыв ладонью глаза от яркого света. Среди пустыни затерялся цветущий островок, переливающийся всеми оттенками от бархатисто-зеленого до глубокого фиолетового и золотисто-бежевого. Это не было то место, на которое я рассчитывал, но лучше, чем ничего. Тем более спорить уже не хотелось.

Мы подошли ближе. Я протянул руку к одному из стеблей, чтобы сорвать цветок, надломил — и замер, дважды моргнув. Потому что прямо перед моими глазами оказалась надгробная плита с выбитым на ней именем.

— Марс, — позвал я, но тот не откликнулся. — Марс!

— Что?

— Это кладбище! — Я резко развернулся в его сторону.

Тот ошарашенно замер, приподняв плечи.

— Индейцев навахо? — совершенно серьезно поинтересовался он. — Если индейцев, то точно не стоит. Кто знает, что мутили там их шаманы.

Я огляделся. Из-за креозотового куста торчала частично разрушившаяся статуя, вскинувшая руки к небу, как в молитве, а на земле валялись обломки старой каменной таблички.

— Кажется, нет.

— Ну, тогда все нормально.

Я потер надгробие. И нет, это не было индейское захоронение. Но всё же…

— Ты что, хочешь, чтобы моя новая жизнь начиналась с цветов с кладбища? — Я уставился на него, возмущенно отбросив стебель в сторону.

— Но цветы-то те? — уточнил Марс.

— Кто знает, через кого они прорастали? — Я возмущенно потер руку о джинсы, словно стараясь отмыться. — Сначала дурацкая песня, теперь цветы. Нет уж, во второй раз я на это дерьмо не куплюсь, — пробормотал я и захромал обратно к машине, слыша, как позади Марс чертыхается:

— Еще хоть раз скажи мне что-то против цветочных магазинов. Сорок минут пути, Бланж… Убью его, клянусь, со всеми его дурными идеями… Романтик сраный…

Но финал я уже не слышал, потому что забрался в машину, хлопнув дверью.

И тем же вечером курьер доставил нужный букет в мой дом в Лос-Анджелесе.

В одном Марс оказался прав: цветы точно не перенесли бы дорогу, а так как поиски поля мне уже кармически засчитывались за подвиг, теперь фиолетовая охапка стояла в вазе посреди гостиной, напоминая о том, что уже завтра для нас с Жак все изменится.

Jacqueline: Что-то я так волнуюсь, как будто у меня персональная выставка, а не один-единственный снимок на общем стенде в левом крыле.

Jacqueline: Написала матери. Она сказала, что не сможет приехать.

BLNG: Сильно расстроилась?

Jacqueline: Не знаю. Наверное, нет.

Мне так хотелось сорваться с места прямо к ней, чтобы просто обнять и сказать: «Да пошли они все. У тебя есть я. Я буду рядом. Буду тем самым плечом, на которое ты можешь опереться». И всего несколько автобусных остановок между нами никак не прибавляли мне силы воли.

За окном уже стемнело, и я ждал ответа, пока она печатала, слушая свое дыхание в тишине.

Я набрал быстрее: «Позвоню?»

— Привет, — раздался на том конце знакомый голос.

— Мне жаль, что так вышло с твоей матерью.

— Ерунда. Я как будто другого и не ожидала.

— Это для тебя важно. А значит, не ерунда. Я никогда не рассказывал тебе, как купил отцу билеты на финал Чемпионата?

Жаклин притихла, внимая каждому слову.

— Это случилось в самый разгар моей профкарьеры. Я так хотел, чтобы он увидел, что я смог. Чтобы понял, как все это время во мне ошибался. Потому что столько лет только и слышал, насколько я слабый и никчемный, и эти слова преследовали меня. Сначала голосом отца, потом он превратился в хор толпы. И в каждом из них я слышал одно и то же.

— Реми… — мягко произнесла она.

— Знаешь, когда я лежал в больнице, одну психологическую штуку вычитал, я теперь много читаю, — хмыкнул я, вспоминая все те жуткие книжки Лилс. Но даже в них попадались дельные мысли. — Так вот, там говорили, что существует такой тип людей, который развивается через разрушение. Мне кажется, это мой случай, Жак.

Она промолчала, а я продолжил:

— До сих пор помню одну фразу. Она звучала примерно так: «Прогресс в условиях жесткого стресса для таких людей привычнее, потому что полностью воспроизводит ту атмосферу, в которой они росли». И да, Жаклин. Я каждый раз ловил себя на мысли, что это именно так и есть.

— Твой отец бил тебя? — вдруг спросила она.

Я настолько не рассчитывал услышать этот вопрос, что замер, остановившись на полуслове, не в силах подобрать такой ответ, чтобы он оказался достаточно честным. И, наверное, это молчание и было самым очевидным ответом. Разве нормальные люди не должны, перебивая собеседника, крикнуть: «Нет!»?

— Мне очень жаль, — вздохнула она.

— Я уже пережил это. Так что плевать.

— Он приехал на финал?

— Нет.

На том конце линии раздался еще один тяжелый вздох. И тогда я нашел в себе силы признаться в том, о чем никому не говорил прежде:

— Я так и не отправил ему билеты.

— Почему?

Как ей сказать? Как объяснить все то, что перевернулось у меня в душе в тот день?

— Я кое-кого встретил.

Жаклин снова притихла.

— Девушку.

Я запустил свободную руку в волосы, откидывая их со лба, чувствуя, как уголки рта ползут вверх.

— Человека, благодаря которому понял, что семья — это не всегда те люди, в доме которых ты родился. Это те, дом с которыми ты создаешь. Иногда это просто переход из одного дома в другой, как по мосту. А иногда бегство, словно из пожара. Мой вариант был последним. И я слишком долго цеплялся за то, чтобы доказать, что достоин, не понимая, как это глупо. Но в любом случае этот год как-то сам расставил все по местам, показав, что жизнь — объемная штука и в ней достаточно простора для разных сценариев, где вполне хорошо умещается и прощение. К тому же у меня теперь своя семья. Зачем мне оглядываться на старую?

— Значит, новая семья, — тихо произнесла Жаклин.

— Значит, так, — повторил я ей те слова, что говорил в доме ее матери в прошлый раз, и тут же добавил: — Спи, Жак. Не факт, что завтра получится. Предупреди Кэсс, что у меня останешься. А то она у тебя агрессивная.

— Ладно, — тихо ответила она.

— Ты же у меня останешься?

Было слышно, как она улыбнулась:

— Подожди. — А потом сфотографировала свое плечо со спущенной бретелькой от ночной рубашки. В кадр попала пара локонов.

Зажмурившись, я прошептав:

— Ты даже не представляешь, что сейчас со мной делаешь, Беланже.

Но она лишь тихо выдохнула:

— Тогда до завтра. И… спокойной ночи… Беланже.