Глава 24. Когда Аризона плачет

«Джеки, ты должна мне помочь».

«Джеки, я же люблю тебя».

«Я тоже люблю тебя…» – набрала я и, так и не нажав на кнопку «Отправить», погасила экран.

И нет, это был не Беланже. Впрочем, он никогда не звал меня Джеки.

День был обычным. Ничего не предвещало беды, пока не раздался телефонный звонок от матери. Он застал меня на поле, где я снимала садящееся над долиной солнце и парней с Лил, выпрыгивающих на его фоне. Я держала телефон одним плечом, пока она рассказывала о работе, делилась местными сплетнями о тех, кого я не помнила, а потом вдруг разрыдалась, признаваясь, что очередной Норман исчез из ее жизни, прихватив с собой все деньги. Классика.

– Ты же знаешь, я ничего никогда не просила. Но это особенный случай, Джекс.

– Но у меня нет свободных денег…

Хотя десять тысяч, заработанные накануне, теперь, казалось, жгли мой карман. Лучше бы я не брала трубку.

Трудно быть ребенком, которого не хотят. Которым недовольны. Или, может, вовсе разочарованы. Особенно когда ты это с детства прекрасно понимаешь. Я покупала мамину любовь. Расплачиваясь за нее так, как умела. Сначала хорошим поведением и молчанием. Испеченным печеньем и чистотой в доме. Потом деньгами. Собственным вниманием и посильной помощью. Чтобы в итоге прийти к тому, что ничего из этого не работает. И самое ужасное, что в глубине души я понимала, насколько это деструктивно, но все равно ничего с собой поделать не могла.

Любовь – это база. Та самая третья ножка у табурета, подпили которую – и он никогда не сможет стоять ровно. Фундамент дома, без которого все рухнет. Семья – это главное. Пусть и не идеальная. Пусть. В конце концов, а у кого идеальные семьи? Взять хотя бы Беланже. С отцом он не разговаривал. С Лакланом вел себя хуже, чем со случайным знакомым. Даже Марс, как бы Бланж его ни ненавидел, был ощутимо к нему ближе, чем собственный брат. Не бывает простых семейных историй. В каждой своя боль спрятана. Вот только если бы от этого становилось хоть каплю легче…

Сдвинув стоящий у панорамного окна столик, я бросила туда кресло-мешок, которое нашла в гараже, устроив себе тихий уголок и спрятавшись там ото всех, чтобы подумать. Реми вернулся, когда уже зашло солнце.

– Эй, я тебя там даже сразу не заметил.

Стянув футболку, он бросил ее на кровать.

– Надеюсь, никто не будет против, что я взяла это? – тихо спросила я, кивнув на свое кресло.

Бланж лишь усмехнулся.

– Это Марсово, вообще-то. Но нет, никто не против. – Не увидев ответной улыбки, он нахмурился, подошел и присел на корточки рядом. – Все нормально?

– Да, просто неприятный разговор. С мамой.

Наверняка он ожидал больше подробностей, но, к сожалению, мне нечего было ему дать. Несмотря на жару, пыль, бесконечный рев мотоциклов, эти несколько недель настолько отдалили меня от прошлой жизни, той самой, от которой я столько лет убегала. А теперь ее двери снова открылись, пытаясь затянуть обратно. И как же сложно было противостоять.

Бланж протянул руку, коснувшись моих стиснутых в кулак пальцев. Накрыл их своей ладонью, слегка сжимая.

– Если я могу что-то сделать …

– Нет, ничего не нужно. Просто сезонная хандра.

– Так не сезон вроде? – Он улыбнулся, вставая, но я остановила его, на этот раз сама схватившись за его пальцы. Так, как хватаются, наверное, только дети за большую руку взрослого.

– Посиди со мной, – глядя на него снизу вверх, попросила я и чуть отодвинулась, освобождая ему место.

– Но я после тренировки, весь потный и в пыли.

– Подумаешь, я видела тебе и похуже. По крайней мере, ты сейчас не блюешь.

Усмехнувшись, он опустился рядом со мной на пол. На улице начал завывать ветер, поднимая пыль. Обещали дождь, но Аризона редко выполняет свои обещания.

– Расскажи мне что-нибудь. – попросила я. – Пенни за правду.

– А говорила, не играешь в эти игры, – улыбнулся он.

– Откуда у тебя седина? – Я давно хотела задать этот вопрос, но все никак не решалась, и он, как незакрытый гештальт, все время маячил перед глазами.

– Я испугался, – ответил Бланж. – Сильно. Еще в детстве. Но прядь стала белой не сразу – примерно за месяц. Я думал, со временем цвет вернется, но, как видишь, нет.

– В жизни так же, – подметила я, засовывая мобильник под кресло, словно желая его задушить. – Есть вещи, от которых мы хотели бы избавиться, но, увы, нам придется жить с ними вечно.

– Это учит смирению, – ответил Бланж.

– И каким же образом?

– Принять то, что ты больше не можешь изменить, – поддел он белый клок на своем виске. – Помнить, почему так случилось, и больше не повторять ошибок.

Наверное, он был прав. Следовало просто перешагнуть через факт, что моя семья не такая, о какой обычно мечтают, и жить дальше, но почему-то я чувствовала за это вину. Что это было? Комплекс хорошей дочери, которая, несмотря ни на что, должна все исправить? Дурацкое желание помочь? Я и сама не знала.

– У меня проблемы с тем, чтобы все… чинить. – Я притянула колени ближе, обняла их руками, положила сверху голову. – Чувства, вещи, отношения.

– Свой дом ты хочешь восстановить по этой же причине? – спросил он.

– Нет. – Я покачала головой. – С домом все гораздо проще.

Он означал для меня память. Единственное место, где меня по-настоящему любили. Без условий.

– Расскажи.

– Тебе правда интересно?

На что Бланж мягко улыбнулся.

– Ну конечно.

Я прикрыла глаза, изо всех сил попытавшись достать из детства образ, что сохранился в памяти, как на пленке. Проявить его так ярко, чтобы Бланж тоже смог его увидеть.

– Мой дом стоит на самом краю Кармел-Бэй, так далеко, что не видно даже огней города. – Я улыбнулась, вспоминая. – Позади огромное поле, заросшее травой и цветами почти по пояс. Летом там так громко поют цикады, что все детство я воображала, будто это моя собственная армия. Отбивающая воинственный марш в свои крошечные барабаны, всегда готовая к защите и войне. Мое королевство, окруженное рвом и высокими зелеными стенами. Я приезжала туда каждое лето, и это были мои самые счастливые детские воспоминания.

– А потом? – спросил Бланж.

– А потом я выросла. Мое королевство пало. А может, просто мечты стали другими.

Помню, как, сбежав от матери и Нормана, я снова оказалась на пороге маленького домика с чемоданом в руке и без обратного билета. Меня приняли с распростертыми объятьями, вот только я все время ждала, что еще немного, еще день – и мне скажут, что я загостилась. Но этого не происходило. Каждый вечер перед сном бабушка приходила ко мне, чтобы привести в порядок мои волосы. Ддоставала специальный гребень, чтобы расчесать их на ночь и заплести. И ни разу даже не намекнула мне, что я не такая. Некрасивая. Неправильная.

Прошло, наверное, не меньше полугода, пока я наконец приняла то, что меня любят. Без всяких но. И теперь я хотела именно такую семью. Именно тогда я поклялась себе ее построить.

– Теперь мне не нужна была армия, – улыбнулась я. – Теперь я мечтала, что однажды вернусь из школы, а меня будет ждать принц с охапкой этих цветов.

– Каких именно? – вдруг переспросил Бланж.

– Что?

– Каких именно цветов?

И я произнесла:

– Люпинов. Фиолетовых. Именно они росли возле дома моей бабушки.

Он промолчал.

– Знаю, это выглядит глупо. Но для меня, девчонки, спрятавшейся от мира и придурка-отчима в глупых мечтах, это место навсегда останется моей Терабитией. Вот почему я так не хочу потерять тот дом. Это мое «Святое море». Я никогда оттуда не уеду. Думаю, после окончания учебы я переберусь туда и проживу там всю мою жизнь. И там же состарюсь.

– Отличный план.

– Наверное.

– Может, ты даже когда-нибудь покажешь его мне?

– Может быть, и покажу.

Он подмигнул, поднимаясь на ноги, и, подхватив чистую футболку, ушел в душ. А я вытащила из-под кресла телефон и снова открыла переписку с матерью.

«Джеки, я же люблю тебя» все еще висело неотвеченным.

«Я тоже тебя люблю», – набрала я и добавила тихо: – Но себя я люблю тоже.

«Мне жаль, что так вышло, но, к сожалению, помочь тебе я не смогу».

Потому что любовь не продается и не покупается. Она просто есть. И не требует ничего взамен.

Ответ прилетел незамедлительно.

«Не знала, что ты такая неблагодарная. Я все всегда делала для тебя».

Внутренности скрутило. Рука автоматически потянулась к телефону. Но вместо того, чтобы ответить, я отбросила его в самый дальний угол комнаты. Потому что знала: еще пара таких фраз – и буду готова снова отправить ей что угодно. Это почти как зависимость. Только не от спиртного, а от человека.

Телефон продолжал пищать уведомлениями. И тогда я, не читая, просто его выключила. Стало тихо.

Из ванной вышел Бланж. Вытирая волосы полотенцем и глядя в зеркало, он вдруг улыбнулся.

– Кстати, – словно вспомнив что-то забавное. – Мне сегодня сказали, что в этом штате можно отправиться на год в тюрьму за то, что сломал вымирающий кактус. Жак, мы сломали минимум три.

Он явно попытался он меня развеселить, но у него не вышло.

– Прекрасно, – прошептала я. – Теперь я буду переживать, что если кто-то узнает, то нас еще и за это посадить могут.

Но не успела я закончить последнюю фразу, как почувствовала, что в глазах собираются слезы. Бланж ошарашенно замер.

– Жак, ну ты чего? Из-за кактусов?

Он снова опустился рядом со мной на колени, испуганно протягивая руку, то ли желая утешить, то ли прикоснуться.

– Ну, Жаклин…

А потом он заключил меня в объятья, и я окончательно разрыдалась на его груди. На окне появились первые капли дождя. Бланж, опершись спиной на стенку, затих. Он прислонил щеку к моей щеке и произнес:

– Я обещаю, что никому не расскажу об этом.

– Спасибо.

И Аризона наконец заплакала. Вместе со мной.