***

Весть о том, что Эдик угодил в больницу, а Маша чуть не пострадала и едва не была изнасилована толпой каких-то криминальных элементов, застала меня в тот момент, когда я выходила из клиники. Эмма настаивала на постоянных осмотрах, особенно после того случая с моей несчастной поясницей, так что я подчинилась подруге целиком и полностью.

Благо, что и провожатый мой в виде спасателя Егора был рядом, вызвавшись сопровождать меня хотя бы на вечерние приёмы.

По правде говоря, это озадачивало. Как-то странно было лицезреть рядом с собой мужчину, который, как рыцарь на белом коне, увидевший свою даму сердца, решил, что ему больше никто другой не нужен.

Но когда я заговорила об этом с Андреевым, лишний раз напомнив ему, что беременна от другого, он лишь перевёл беседу в другое русло.

Однако теперь, когда я вышла из клиники, а меня ошарашила звонком Марина Дмитриевна, я была лишь рада тому, что приехала сюда не одна. И что мне не придётся судорожно думать о том, как добраться до больницы, куда попал Журавлёв.

Ехать я собиралась вовсе не к нему, а к дочери. Потому что едва узнала о том, какая опасность висела над Машей, у меня сердце в груди забилось так отчаянно, что чуть не проломило рёбра. И хоть свекровь заверила, что ничего страшного не стряслось, и угрозы нет, я уже дико встревожилась.

– Что стряслось? – спросил меня Егор, который помог мне добраться до машины и усадил на пассажирское сидение.

Я качнула головой, давая понять, что пока не в силах это всё обсуждать. Но когда мы отправились по озвученному мною адресу, начала говорить и говорить. И рассказывала Андрееву не только о том, что случилось, но ещё и о своих чувствах, которые до сего момента прятала в душе, ведь у нас с Егором отношения сейчас были на самой ранней стадии развития.

Он слушал внимательно, только лишь кивал, когда я задавала вопросы – скорее сама себе, чем Андрееву. И чем больше я говорила, тем легче мне становилось. Наверное, именно в этом и заключается терапия, когда человек приходит к пониманию, что нуждается в психологе.

– Если нужно, я могу по своим каналам узнать, что там произошло, – сказал Егор, когда остановился возле здания больницы.

– Спасибо, – просто ответила я, благодаря Андреева и за то, что выслушал, и за проявленное неравнодушие. – Наверное, тебе не стоит меня ждать…

Егору моя последняя фраза не понравилась. Он упрямо поджал губы и заявил:

– Я сам решу, что мне стоит делать, а чего – нет.

Впрочем, почти сразу добавил мягко:

– Я буду здесь. Сколько бы тебе времени ни потребовалось.

Кивнув, я вышла из машины и направилась к Маше. Она, судя по словам Марины Дмитриевны, уже несколько часов сидела под дверьми реанимации, в которой находился избитый до полусмерти Журавлёв. Дочь винила себя за случившееся, хотя, я и считала, что отвечать должны совершенно другие люди. Включая Тосю, которая и заварила всю эту кашу.

– Маша! – окликнула я дочь, которая выглядела особенно маленькой и хрупкой в этом своем состоянии отрешенности и горя.

А ощущение безысходности, которое в целом витает в подобных местах, сейчас казалось особенно острым.

– Мама… – шепнула она, увидев меня.

На лице дочери появилась надежда. Маша вскочила и бросилась ко мне, но замерла в полушаге. Видимо, не понимала, на что стоит рассчитывать после всего, что между нами случилось.

Я всё же раскрыла ей объятия, и дочь, вцепившись в меня руками, прижалась сильно-сильно. Сначала просто всхлипнула, а затем стала рыдать, причем беззвучно, просто содрогаясь всем телом.

– Мам… мам-мочка… Прости, прости… Я назвала недоразумением твоего ребёнка… Прости…

Она говорила сбивчиво, в основном о том, о чём я уже забыла. Но прерывать поток слёз и слов Маши я не стала, просто слушала её, понимая, что ей очень нужно выговориться.

А когда Маша успокоилась, я отстранила её, но лишь для того, чтобы сказать:

– Давай присядем… Расскажешь мне всё, что случилось… Если нужна помощь, у меня есть человек, который точно сможет нам посодействовать.

Я не хотела здесь и сейчас обсуждать то, что случилось в прошлом. Потом, когда всё устаканится, мы обязательно поговорим об этом, если обе поймём, что ещё не всё потеряно. Но мне нужно было понять, чем я могу помочь Маше в данный момент.

Когда мы устроились на неудобной безликой скамье, дочь не сразу, но всё же заговорила. Она начала рассказывать про то, как до чёртиков влюбилась в Тимофея. Как он говорил про Тосю, что это она его соблазнила и чем-то опоила. О том, как сама Маша безумно передо мной виновата за своё поведение, и как она чуть не поплатилась. И если бы Эдик вовремя не оказался рядом, с нашей дочерью могла стрястись жуткая беда.

– Папа плох… Но я так надеюсь, что с ним всё будет в порядке… Бабушка с дедушкой поехали встречаться с каким-то знакомым нейрохирургом, – всхлипнула Маша и затихла.

Я же прижала дочь к себе и попыталась её успокоить:

– Твой отец обязательно выкарабкается… Он сильный. А тебе нужно немного прийти в себя и постараться забыть об этом кошмаре.

Она кивнула и сделала глубокий вдох. После чего затихла рядом со мной. Я же поняла, что у меня нет никаких чувств, которые были бы связаны с удовлетворением от случившегося и с тем, что я бы считала, будто Журавлёв получил сполна.

Я желала лишь выйти из всего этого без потерь. И осознавала, что уже очень близка к тому исходу, который мне нужен. Но в то же время оставить дочь без поддержки в такие минуты просто не могла.

– Поедем домой, Маша, – проговорила я по прошествии времени. – А новости нам обязательно расскажут.

Я чуть отстранилась и посмотрела на дочь со значением во взгляде. Мысленно заверяла её в том, что даже если мои родные люди всадили мне нож в сердце, у меня хватит сил и мудрости не усугублять.

Маша смотрела на меня в ответ довольно долго, а потом едва заметно улыбнулась, и я выдохнула с облегчением, когда дочь неуверенно кивнула.